Собравшиеся тоже молчали.
- Я не хочу, чтобы вы попали в молотилку вместе со мной. Молотилка может быть жестокой, они не пощадят никого, ни правых, ни виноватых. – Колчак покосился в темноте на затянутое инеем окно. В вагоне сильно запахло керосином. Наверное, какой-то неуклюжий криворукий солдат заправлял фонарь и пролил драгоценную влагу. С керосином было плохо в колчаковском поезде. – Все свободны, - сказал Колчак, опять замолчал и после паузы заговорил вновь: - Я освобождаю вас от всяких обязательств передо мною. В штатном вагоне есть несколько ящиков водки. Заберите ее, чтобы было с чем встретить новый тысяча девятьсот двадцатый год. Пусть он будет для вас лучше года уходящего, тысяча девятьсот девятнадцатого.
Собравшиеся продолжали молчать. Лица у людей были подавленными.
- Еще раз спасибо вам за все, - сказал Колчак и тяжело, по-старчески держась за поясницу, поднялся.
133
Вагон офицеров охраны он покинул в таком гнетущем молчании, что у некоторых даже зашевелились волосы на голове: все хорошо понимали, что происходит.
Честно говоря, Колчак думал, что охрана, получив свободу, все-таки останется с ним – ведь, кроме его индульгенции, есть еще и совесть, а совесть должна была
приказывать солдатам остаться. Но утром выяснилось, что вагоны охраны пусты. С Колчаком остались только офицеры.
Это было ударом. Более того, подействовало так, что к вечеру следующего дня Колчак поседел окончательно. Седина была у него и раньше, но не густая, а сейчас он поседел сильно, сплошь.
XXI
Каппель находился в пути – его армия совершила так называемый Ледяной поход – охваченная тифом, голодом, преследуемая по пятам частями 5-ой армии красных – она уходила на восток пот глубоким снегам, по бездорожью, по старому сибирскому тракту.
К железной дороге Каппеля не допускали вооруженные до зубов чехи: они хорошо понимали, что может сделать регулярное войско, и Каппель матерился, но с чехами не связывался – все-таки союзники…
По мере возможностей Каппель наезжал на станции железной дороги, чтобы по телеграфу соединиться с Верховным Правителем, доложить положение дел.
Однажды в такой поездке, после соединения с Верховным Правителем и доклада, Колчак отстучал ему по телеграфу:
- Владимир Оскарович, я намерен снять с себя полномочия Верховного Правителя.
- Очень сожалею, - прямодушно ответил Каппель, - кроме вас, я не вижу ни одного человека, который мог бы занять это место.
- А я вижу.
- Кого?
- Вас.
Некоторое время Каппель молчал. Старенький телеграфный аппарат как будто умер. Наконец, Каппель ожил.
- Благодарю вас, Александр Васильевич, но я не готов принять столь лестное предложение. Я отказываюсь.
- В чью пользу?.. – вновь перебил его Колчак, и по тому, как он, обычно осторожный, старающийся не обижать людей резкими словами или излишней поспешностью, повел себя, было понятно, в каком состоянии он находится.
- В вашу, Александр Васильевич!
На том вязь оборвалась. Каппель двинулся дальше. Он пробивался к Байкалу. Морозы жали все сильнее и сильнее, от них лопались деревья, и не только они – с пушечным грохотом, опасно стреляя каменной шрапнелью, разваливались старые скалы. Каменные зубья, с языческих времен сидящие в здешней земле, которым поклонялись все, кому не лень, даже солдаты, рассыпались. Исчезли птицы и звери: они либо гибли, либо ушли в теплые места, либо затаились, зарывшись в снег, в землю, сами сделавшись
134
землей, ее плотью, корнями деревьев – главнее было выжить, и для этого можно было притвориться кем угодно. Только одни люди не могли стать землей, они хрипели, плевались кровью, оставались лежать на дороге. Присел вроде бы человек малость перевести дыхание, скорчился на корточках, а в следующую секунду, глядь, его уже нет –
ткнулся головой в ледяной заструг и затих – остальные шли дальше на восток.
XXII
То верхом, то ведя коня в поводу, Каппель шел или впереди всех за проводниками,
или в первых рядах авангарда. Проехав верхом некоторое время, жалея коня, он спешился и, дождавшись первых рядов, бросил какую-то штуку, пошел вместе с ними, не думая, что проходит последние считанные шаги. Это было 23-го января. Одетый в бурочные сапоги, он месил ногами вместе со своими бойцами глубокий снег. И вдруг, провалившись в этот снег по самый пояс, он резко остановился. Промерзшие ноги вдруг обожгло, как огнем, и когда он стал выбираться из снега, бурки стали страшно тяжелыми. К нему бросились, помогли выйти из сугроба – промокшие бурки через несколько минут покрылись пленкой льда и сжали ноги. До Барги оставалось больше семидесяти верст. “Конец”, - мелькнуло в голове, но тотчас же он отбросил эту мысль: - “У них у многих то же – однако, идут”. И он шел, не показывая вида, а ноги коченели, теряли чувствительность в бурках, твердых, как железо, неумолимо жавших, ледяных. Но ум не хотел смириться, протестовал против того, что это может быть началом конца, подхлестывал идти, подгоняла воля, шептала, что спасение только в движении, а над всем этим царило сознание долга перед тем, кто шел сзади него. Бросив кому-то поводья, с трудом переставляя не гнувшиеся ноги, он шел. И вдруг на другой день снег для него стал вдруг розовым, лиловым, зеленым, в глазах замелькали черные пятна, и всему телу стало тепло, а потом жарко. Каппель расстегнул воротник шубы, но от этого не стало холоднее, а потом в уме, который шептал одно слово “Вперед”, вдруг поплыли сбивчивые, неясные картины – выплывала на миг тяжелая шахта Аша-Балашовского завода, ее сменили оглушительные приветствия Симбирского театра, загорелись страшные глаза адмирала, а потом все заволоклось серым непроглядным туманом. Он сделал по инерции еще два, три шага и упал. Но прикосновение к лицу холодного снега сразу привело в себя. С трудом поднявшись с помощью других, он хрипло прошептал: “Коня”. Идти уже не было сил. Но в седле охвативший его жар сменился жестоким ознобом, от которого стучали зубы и мысли текли помимо его воли, выхватывая моменты прошлого.