- Вижу, но покинуть эшелон не могу. И Пепеляев свой вагон не покидает.
- Пепеляев – ничтожество, - горячо проговорил один из офицеров. – Для того чтобы это понять, не надо быть проницательным.
- Нет, все равно не могу покинуть эшелон, - вновь произнес Колчак и почувствовал, как у него нервно задергалась щека, прижал к ней холодные, подрагивающие пальцы и отрицательно покачал головой.
Офицеры ушли от него раздосадованные.
136
Впрочем, у Колчака были кое-какие свои наметки, о которых он не сообщил офицерам. Он все еще рассчитывал на Каппеля, тот был верным человеком.
У Колчака появился командир первого батальона 6-го чешского полка майор Кровак, лихо козырнул и на чуть замедленном русском языке произнес:
- У вас тут очень тепло.
- Как в Африке, - недружелюбно подтвердил Колчак.
Майор предложил Колчаку перейти в другой вагон – он назвал его “отдельным” – необжитый, холодный, предложение было сделано поспешно, и у Колчака сложилось впечатление, что его личный вагон срочно кому-то понадобился.
- Зачем все это? спросил Колчак.
- Для вашей безопасности, господин адмирал.
Старая песня. И снова в ней старая музыка.
- Хорошо, - наконец произнес Колчак, хотя ничего хорошего в предложении Кровака не было. Если раньше Колчак находился под арестом, так сказать, домашним, негласным, то сейчас условия ареста стали более жесткими. Вагон прицепили к чехословацкому эшелону, украсили его будто новогоднюю игрушку союзническими флагами: американским, английским, французским, японским и чехословацким. Потом, подумав, добавили к этой “знаменщине” еще один флаг – белый, но косой, перечеркнутый синими полосами – андреевский. По замыслу эта расцветка должна означать, что вагон
находится под защитой иностранных государств.
Но восставшим было глубоко наплевать на то, под чьей защитой находится этот вагон.
К эшелону первого чешского батальона был прицеплен и вагон Пепеляева.
Вскоре эшелон бодро, на завидной скорости, покатил на восток, к Иркутску.
А в Иркутске тем временем заканчивались переговоры генерала Жанена с восставшими. Предметом переговоров - точнее говоря, торга, - по-прежнему была голова Колчака.
Последний этап этого торга начался 2-го января и шел несколько дней.
Восставшие требовали сдать им Колчака, Пепеляева и “золотой запас”, взамен они обещали беспрепятственно пропустить составы с союзниками на восток. Обещали даже не заглядывать в вагоны с награбленным.
- Мы это дело очень точно понимаем, - говорили представители восставших, - военный трофей есть военный трофей.
Положение было уже практически безнадежным. Отступление продолжалось. Колчаковское правительство, которое находилось в Иркутске, разделилось. С одной стороны, восставшими командовал Политцентр (бывшее Политбюро, с большой буквы), куда входили эсеры и меньшевики, председателем Политцентра стал эсер Ф.Ф. Федорович, который провозгласил свержение правительства Колчака и создание в Восточной Сибири, вплоть до самого океана, демократического государства, вполне возможно, буферного – Федорович был согласен и на это, а с другой – большевики, во главе которых стоял Революционный военный штаб.
Политцентр был пока сильнее штаба, большевики заняли выжидательную позицию, они выбирали удобный момент, когда власть можно будет выбить одним
137
ловким ударом.
Условия переговоров с Жаненом насчет обязательной сдачи Колчака, Пепеляева и “золотого запаса” совпадали с условиями Политцентра. От имени правительства Колчака переговоры вел кадет А.А. Червен-Водали, вместе с ним – генерал М.В. Ханжин и Н.М. Ларионов. Эти три человека и образовали чрезвычайную тройку. Члены тройки были, пожалуй, единственными людьми, которые пытались заступиться за Колчака. Что же касается Жанена, то он палец о палец не ударил, чтобы хоть как-то защитить адмирала. Хотя был обязан это делать по долгу службы.
Чрезвычайная тройка затягивала переговоры – надеясь, что вмешаются японцы, а также втайне рассчитывали на успех семеновцев (не Каппеля, а семеновцев), которые на востоке от Иркутска стали вести активные боевые операции, и эти операции очень тревожили и эсеров, и меньшевиков, и большевиков.