Но атаман Семенов надежд не оправдал, максимум, на что он был способен – сдувать каждое утро пыль со своих генерал-лейтенантских звездочек. Голодные и холодные красные, почти без патронов, державшиеся только на одной злости, крупно и больно надавали Семенову по морде.
И Семенов, привыкший действовать нагло, безнаказанно, стих и, говорят, даже начал подумывать о том, а не замириться ли ему с большевиками. События тем временем раскручивались с быстротой невероятной. Беспокойное время легко превращало героев в неудачников, трусов делало храбрыми, проигравших возносило на гребень победы, судьбы людские тасовало, как колоду затрепанных карт с подлинно шулерской бездумностью, с ловкостью необыкновенной.
3-го января чрезвычайная тройка от имени Совмина отправила Колчаку телеграмму с требованием отказаться от власти.
Колчак, находившийся в своем поезде в Нижнеудинске, получил следующего содержания телеграмму: “Нижнеудинск, поезд Верховного Правителя. Создавшаяся в
Иркутске политическая обстановка повелевает Совету Министров говорить с вами
откровенно. Положение в Иркутске после упорных боев заставляет нас в согласии с командованием решиться на отход на восток. Непременным условием вынужденных переговоров об отступлении является ваше отречение, так как дальнейшее
сосуществование в Сибири возглавляемой вами российской власти невозможно. Совмин единогласно постановил настаивать на том, чтобы вы отказались от прав Верховного Правителя, передав их генералу Деникину, и указ об этом передать через чешский штаб предсовмину для опубликования. Это дает возможность огласить идею единой всероссийской власти, охранить государственные ценности и предупредить эксцессы и кровопролитие, которые создадут анархию и ускорят торжество большевизма на всей территории. Настаиваем на издании вами этого акта, обеспечивающего от окончательной гибели русского дела”.
Колчак эту телеграмму даже читать не стал – не теми фамилиями подписана, да и не указ они ему.
Хотя мысль отказаться от власти уже давно не давала ему покоя. Жаль, что Каппель, честный человек, отверг пост Верховного Правителя… Достойная была бы замена. Другого кандидата на свое кресло Колчак не видел. Если только Деникина… Да,
138
да, Деникина! Колчак приказал нести ему телеграмму, присланную чрезвычайной тройкой.
Вяло шевеля губами, как у луня, он прочитал текст, бросил телеграмму на пол.
Через полчаса к нему заглянул дежурный адъютант, прикомандированный к службе секретарей.
Колчак сидел на вагонной скамье, вытянув шею и откинув голову назад. Глаза его были закрыты. Телеграмма чрезвычайной тройки продолжала валяться под ногами.
- Принесите мои бумаги, - не открывая глаз, потребовал Колчак от адъютанта.
Тот принес стопку бумаги, походную чернильницу и потертую деревянную ручку. С тех пор, как их переселили в этот вагон второго класса, у них не стало даже хорошей “канцелярии”, все ушло с эшелоном В невесть куда. Даже бумаги, более-менее сносной, не говоря уже о “верже”, не было.
- Пишите крупно, сверху: “Указ”, - приказал Колчак.
Адъютант повиновался, написал, поднял глаза на адмирала - понял, что присутствует при свершении исторического акта, шмыгнул по-мальчишески сочувственно: ему было жаль адмирала… Колчак сидел в прежней позе, откинувшись назад и закрыв глаза. Лишь кадык у него на шее дергался, ходил вверх-вниз крупной гирькой. Лицо Колчака было бледным.
“Может, принести лекарства? – мелькнуло в голове адъютанта, он засуетился, отложил бумагу в сторону, но Колчак поднял руку, остановил его, произнес жестко, почти не разжимая губ:
- Поменьше суеты, поручик! Вы не на занятиях по верховой езде.
- Извините, ваше высокопревосходительство, - сконфуженно пробормотал адъютант.
- Пишите. Пункт первый: “Всю полноту военной и гражданской власти передаю генерал-лейтенанту Деникину Антону Ивановичу”, - Колчак умолк, послушал несколько мгновений, как адъютант скрипит ручкой. Усмехнулся про себя: ему было хорошо понятно смятение молодого человека. Напрасно он выговорил ему… Попросил извиняющимся тоном: - Если я что-то сказал не так, не стесняйтесь поправить меня, поручик. В голове полная мешанина, - пожаловался он, - смесь боли, звона, обрывков невеселых мыслей, свиста.
Адъютант молчал, у него словно пропала речь, и он стал безъязыким.