- Может быть, даже следует написать вот так. – Колчак покашлял в кулак: - Не всю
полноту власти, а “верховную власть в России передаю Деникину Анатолию Ивановичу”.
В общем, это надо подредактировать, обрамить соответствующими словами…
Адъютант послушно наклонил голову.
- Пункт второй, - продолжал Колчак. – “Всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины передаю…” – Колчак вздохнул и замолк. Было слышно, как у него что-то хрипит в легких. Колчаку очень не хотелось называть имя человека, которое он сейчас собирался назвать. Но надо было быть объективным: сильнее этого человека – к сожалению, не самого лучшего – сейчас на Дальнем Востоке не было никого…
Адъютант готово вытянулся, он ждал, когда Колчак назовет фамилию. Адмирал
139
молчал. Сидел он, по-прежнему не открывая глаз.
- Передаю генерал-лейтенанту Семенову Т.М., - наконец, произнес Колчак.
Он не произнес ни имени, ни отчества Семенова, только инициалы.
Уйдя к себе, адъютант отстучал последнее распоряжение Колчака одним пальцем на машинке и принес на подпись адмиралу. Тот подписал, не читая. Спросил только:
- Здесь все верно?
- Все верно, - поспешно подтвердил адъютант, и Колчак отдал ему бумагу.
Так Колчак перестал быть Верховным Правителем, превратившись в обычного гражданина России, больного и уязвленного.
140
Глава пятая
I
Медленно, шагом, вел умирающий Главнокомандующий армию, которую должен был спасти. Верстах в двадцати от Барги он пришел в себя. Сначала охваченный жаром мозг не мог разобраться в происходящем – генерал видел себя на какой-то высоте, кто-то крепко держал его за талию, и впереди и сзади в темноте ночи чуть виднелась черная лента саней. Потом он понял, что сидит верхом, успел подумать – “Верхом, значит, лучше”, и снова его охватил серый туман. Недалеко от Барги, где дорога стала лучше, его снова положили в сани. В теплую, большую избу в Барге внесли генерала. Быстро сняли шубу и, с трудом разрезав, стащили примерзшие к ногам бурки. От колена до ступни ноги были белые и одеревенели. Пока разыскали врача, шедшего с какой-то частью, несколько человек оттирали снегом отмороженные ноги. Икры постепенно стали отходить и становиться розовыми, но пальцы и пятки к жизни не возвратились. Каппель метался в бреду, что-то приказывал, что-то требовал. Наконец, запыхавшийся доктор прибежал. Одного взгляда было достаточно:
- Пятки и часть пальцев сейчас же ампутировать, - и после этих слов врач безнадежно развел руками – произвести операцию было нечем – все инструменты пропали где-то в походе. Весь трясясь от слабости после перенесенных тифов и сумасшедшего перехода, полковник Выропаев тихо спросил врача:
- А иначе?
Доктор опустил голову.
- Иначе гангрена и конец, - шепотом произнес он.
И вдруг взгляд доктора упал на лежащий на столе кухонный нож. Он неуверенно взял его в руки, осмотрел, задумался, а потом, привыкшим к приказам в госпиталях голосом, распорядился:
- Спирту – скорее.
В топящейся печке докрасна накалили нож, протерли спиртом, и доктор склонился к ногам Каппеля.
Весь день и следующую ночь бредил Главнокомандующий, но на утро пришел в себя. Узнав об операции, он на минуту задумался, а потом, приподнявшись на постели, приступил к организации порядка движения, вызвав к себе начальников частей, и отдал необходимые приказания. Так прошел день. Больному становилось то лучше, то хуже, но сознание он не терял. На другое утро, наладив движение и убедившись, что большая часть армии уже прошла Баргу, Каппель решил двинуться дальше и сам. В Барге у богатого лесопромышленника нашли большие удобные сани, в которые хотели уложить больного оперированного генерала. Услышав это, он удивленно взглянул на окружающих:
- Сани? Это напрасно – дайте мне коня.
Все переглянулись, думая, что он снова бредит, но, повысив голос, тоном строгого приказа Каппель повторил: