Смириться с его смертью люди не могли. А рядом с гробом в санях нес неотступно несменяемый караул верный соратник генерала полковник Выропаев.
V
Вагон с Колчаком, бултыхавшийся поначалу на рельсах с приличной скоростью, скоро потерял свою прыть, чехословацкий эшелон останавливали также часто, как и литерный В. Но на станции Зима и Иннокентьевская, все горело, горело и Черемхово – там с белыми сражались восставшие дружинники. Поговаривали о готовящихся взрывах тоннелей на Круглобайкальской железной дороге. Обстановка накалялась.
В Черемхово в вагоне Колчака появились дружинники – восемь молчаливых, прокаленных стужей человек, которыми командовал некий командир партизанского отряда В.И. Буров.
- Хоть одним бы глазком взглянуть на Колчака этого, - заинтересованно просиял один из дружинников – пятнадцатилетний, вконец простуженный мальчишка в гимназической шинели, туго натянутой на телогрейку.
- Жди, сейчас покажут, - зло фыркнул Буров, - дадут и еще добавят. Вот установим свою власть, тогда ты, как заслуженный партизан, и увидишь Колчака.
Дружинников внутрь вагона не пустили, разместили их в тамбуре. В вагоне, перед дверью, сели два офицера из конвоя с обнаженными маузерами. Мало ли что – вдруг стрелять придется.
А Колчак сидел сейчас у себя в купе и думал о том, что ему следует застрелиться
“Жизнь – омерзительная штука, торг, лавка, цепь предательств. За все в ней надо платить. Даже за чужой проступок, за чужую измену. Не говоря уже о чужой боли. Обидно только своей жизнью оплачивать чужие счета, отвечать за то, в чем не виноват…”
Но, если понадобится уйти из жизни, он уйдет, не задумываясь, цепляться за нее не будет.
Оставалась надежда на Каппеля – вдруг Владимир Оскарович подоспеет – и на союзников, в первую очередь, на англичан, на Нокса. На Жанена с Гайдой надеяться нельзя – эти уже предали его.
Расставив все по полочкам, Колчак сразу сделался спокоен, сосредоточен, хотя чувствовал, что почему-то все время усиливается эта досадная горечь, становится мучительной и думал: откуда она происходит, где ее корни?
Как Божий день понятно, почему его предали чехи, почему он в качестве “почетного гостя” прицеплен вместе с вагоном к чехословацкому эшелону. Он еще в
145
Омске заявил, что не допустит вывоза чехословаками огромных ценностей, которые те нахапали, пользуясь безнаказанностью, и дал телеграмму на Дальний Восток об обязательной проверке всех чешских эшелонов, всего барахла, которое те сумели рассовать по своим концам. Хапуги! Никто из союзников не ведет себя так, как чехи. Хотя по корням своим они должны были быть ближе всех к русским – славяне все-таки! Но, к сожалению, они совсем позабыли, что такое честь.
Ночью, на одном из перегонов, к Колчаку в купе пришел начальник штаба генерал-лейтенант М.И. Зиневич, человек рассудительный и добрый.
- Александр Васильевич, надо бежать, - шепотом проговорил он, - осталась единственная возможность, последняя… Больше не будет.
Колчак вспомнил офицеров охраны, уже приходившим к нему с подобным предложением, и, сухо поблескивая воспаленными глазами, покачал головой:
- Нет!
- Вы прекрасно понимаете, что будет дальше, Александр Васильевич… Надо бежать. Умоляю вас!
Колчак снова отрицательно покачал головой.
- Нет. Я не Керенский, чтобы бегать по эшелонам в женском платье. Да и потом, знаете… - он усмехнулся. – В заснеженную тайгу ведь придется уходить на лошадях – в женском платье неудобно ездить верхом…
VI
Эшелон первого батальона 6-го чешского полка продолжал двигаться к Иркутску. У Колчака до последней минуты теплилась надежда, что союзники не выдадут его.
Дело шло к вечеру, когда эшелон на маленькой скорости втянулся в серые иркутские пригороды. Дома были завалены снегом, в нескольких местах сугробы поднимались едва ли не до самых труб, скрывали целиком крыши, и из сугробов, похожих на горы, струились кудрявые, взметывающиеся прямо к высоким облакам дымы. Было холодно. Иногда из сугробов вылезали люди, глазели на эшелон, прикладывали руки козырьком ко лбу – они словно знали, что в эшелоне находится Колчак – и снова проваливались в жесткий бездонный снег.