Кое-где снег отступал от железнодорожной колеи, и тогда были видны темные, будто вываленные в золе, избушки, крытые по амбарному. Косо, с тусклыми маленькими оконцами: большие окна, как известно, плохо держат тепло, а в бедных домах этого тепла вообще кот наплакал, а иркутские окраины считались бедными.
Колчак был спокоен, он устал переживать, устал нервничать, устал ждать, он вел
себя сейчас как лист, упавший с дерева в воду – куда течение вынесет, туда и вынесет. Ему уже все было безразлично. И в голове уже ни звона суматошного нет, ни жара в висках, ни теснения в затылке.
Иногда люди возникали у самого полотна, в трех шагах от рельсов – темнолицые, с винтовками и красными повязками, они угрюмо провожали эшелон взглядами – похоже, знали, что в каком-то из этих вагонов скрывается человек, который им ненавистен: они
146
боролись с ним, драли глотки на ветрах, идя в атаки, мерзли так, что даже зубы от холода обледеневали, не могли стучать, рот запечатывало снегом и морозной крошкой – они и дышать не могли, и слезы сдерживать не могли, только шамкали от боли, казалось, что жизнь в них поддерживает только одна штука – ненависть к Колчаку.
Но вот какая деталь – они никогда не видели Колчака. И неведомо им было, что невысокий, широкий человек, совершенно седой, с темным, будто бы печеным лицом и угасшим горьким взглядом, стоявший у окна одного из вагонов, и есть тот самый проклинаемый ими Колчак.
- Передайте командиру батальона, что я хочу переговорить с ним, - попросил Колчак чехов, когда до иркутского вокзала оставалось всего ничего – километра три.
Командир батальона видеться с Колчаком отказался. Колчак усмехнулся.
- Я помню, что он майор, а фамилии не помню…
- Майор Кровак.
Они все были достойны друг друга, братья-чехи – Гайда, Кровак, Сыровой, все одним миром мазаны. Военнопленные словом. Ему подумалось, что человек, побывавший в плену, имеет смиренную психику – ее вырабатывали сами условия уничтожения, издевательства плена. Выходит человек из плена обязательно надломленным, с покалеченной волей, даже если он имеет генеральское звание. Лагерь для военнопленных – он не только генералов-маршалов ломал, они теряли все человеческое, что имелось в них. Так и Гайда с Сыровым. И майор Кровак. История, конечно, запомнит эти фамилии, но толку-то…
- А ваша как фамилия? – Колчак посмотрел на чешского офицера, жадно пожирающего его выпуклыми круглыми глазами – как кошка свежую рыбу.
- Боровичка! – чех склонил перед Колчаком набриолиненную, пахнущую одеколоном голову.
“Надушился, будто баба”, - поморщился Колчак.
Иркутский вокзал тем временем приближался, до него оставалось совсем немного. Колчак, словно что-то почувствовав, прижал ладонь к сердцу, оглянулся, ища Анну Васильевну, та поспешно приблизилась к нему, он подхватил своими холодными, почти ледяными пальцами ее руку, поцеловал… Анна Васильевна неожиданно тоненько, задавленно всхлипнула.
- Все меня бросили, все, - прошептал Колчак, наклонившись к ней, - кроме вас, Анна Васильевна.
Анна Васильевна всхлипнула вновь.
Вскоре эшелон остановился. Под окнами, скрипя сапогами, пробежал плотный, перетянутый ремнями чешский офицер. Колчак узнал его – это был майор Кровак.
Кровак спешил к начальству доложить, что задание он выполнил и за это полагается благодарность не только словесная.
Через двадцать минут майор Кровак вернулся в вагон. Прислонив руку ко рту, он подышал в усы.
К нему подошел Зиневич.
- Ну что?
Кровак смущенно отвел глаза в сторону и перестал дышать.
147
- Ничего хорошего.
- Это не ответ, майор.
- В семь часов вечера произойдет передача Колчака и Пепеляева представителям Иркутского политич… Иркутского революционного правительства, - названия официальных властей менялись в Иркутске едва ли не каждый день, запутаться было немудрено.
Зиневич сжал кулаки:
- Это же… Это же подло! Это предательство!
Майор раздраженно приподнял одно плечо:
- Не мое это дело, генерал! Я получил приказ союзного командования!