Колчак понимал, что в этих безобидных вопросах может таиться ловушка, но
ловушки не было, на вопросы Колчак отвечал спокойно и охотно, словно его ни в чем и не
обвиняли. Впрочем, его действительно пока ни в чем не обвиняли, но он кожей своей,
измотавшейся душой, болью, засевшей в мышцах, чувствовал: обвинение, которое предъявят ему, будет жестоким. В том числе его обвинят и в преступлениях, которых он не совершал.
Допросы по времени увеличивались, стали совсем затяжными, в камеру номер пять он возвращался разбитым, усталым, думал, что здесь сможет отдохнуть от издергавшей тело и душу говорильни, но когда он оставался один, усталость делалась удушающей, он изматывался еще больше, падал на койку и слушал самого себя: звук собственного сердца его оглушал, рождал боль и неверие – неужели все кончилось?
Иногда его выводили на прогулку в тесный тюремный двор, где он в одиночестве ходил по кругу по тропинке, оставленной заключенными с предыдущей прогулки, и думал о жизни.
Мысли эти были невеселыми.
IX
Приведенные в порядок Каппелем после Красноярской драмы части шли на восток. Молодой георгиевский кавалер генерального штаба генерал Войцеховский, которому Капель пред смертью вверил армию, вел ее. Отсчитывали промерзшими валенками версты, сотни, тысячи верст и вот, наконец, где-то недалеко замаячили огни Иркутска.
151
Там в камере с зарешеченным окном находился предательски выданный чехами, с ведома и разрешения генерала Жанена, адмирал Колчак. Генерал Войцеховский решил взять Иркутск. Но от замещающего Сырового начальника 11-ой чешской дивизии полковника Крайчига на имя генерала Войцеховского пришла телефонограмма, что он ни в коем случае не допустит занятия Глазкова (предместье Иркутска). Начались переговоры чехов с Войцеховским. Чехам хотелось, чтобы без боя Войцеховский обошел Иркутск. Генерал Войцеховский соглашался, только под условием, что адмирал Колчак будет немедленно освобожден.
Колчаку в тюрьме сообщили о том, что к Иркутску подходят каппелевцы, что они уже предъявили красным ультиматум: немедленно освободить Колчака! В противном случае каппелевцы будут штурмовать Иркутск. Колчак понял: это конец. Красные ни за что, никогда не отдадут его.
Он узнал также, что самого Каппеля уже нет в живых. Войсками же Каппеля командует генерал-лейтенант С.Н. Войцеховский, человек, как и Каппель, преданный Колчаку.
Адмирал хорошо представлял, что испытала армия Каппеля в своем страшном походе, сколько людей оставила лежать в снегу, будучи не в состоянии похоронить их по-человечески, как и положено у православных, прося у них прощения, хрипя и выбулькивая из простуженных глоток невнятные покаянные слова и устремляясь дальше на восток. Чехи, сытые, хорошо вооруженные, с лопающимися от нагульного сала рожами, не допускали каппелевцев к железнодорожным путям. Чтобы зацепиться хотя бы за пару шпал, надо было положить половину армии, поэтому каппелевцы углублялись в снега, вгрызались в них и шли, шли, шли, шли к Иркутску.
Наверное, это и не армия уже была.
Колчак находился недалеко от истины. Под началом Войцеховского находились не более семи тысяч человек, около половины из них были больны, но и больные они готовы были следовать за своим командиром. Обмороженные легкие, тиф, лица, с которых страшными черными скрутками слезала кожа, ампутированные ноги, нечеловеческая
усталость – вот что представляла из себя к той поре армия Каппеля.
А в районе Иркутска только одних партизан собралось шестнадцать тысяч, плюс
регулярное красное войско – 5-ая армия… Ничего генерал Войцеховский со своими людьми не сможет сделать.
Увы. Адмирал был обречен.
X
Слух о том, что Колчак будет расстрелян, прошел по заключенным еще 5-го февраля – об этом из камеры в камеру передавали перестуком-морзянкой, вполне возможно, кто-то пробовал достучаться и до камеры номер пять, но Колчак не знал азбуки Морзе и из стука ничего не понял.