157
выпрыгнул из саней, вновь поднял бледное лицо к небу, к яркой луне, сунул руки в карманы, замер, будто его вывели в тюремный двор на прогулку. Пепеляева из саней пришлось вытаскивать, он расклеился вконец, губы у него приплясывали с шумом, лицо тряслось, ноги подгибались, разъезжались в разные стороны. Наконец он выбрался из саней, двое красноармейцев стали по бокам, поддерживая его.
Недалеко залаяла собака, всколыхнула своим лаем ночь. Собака явно была монастырская. Только там, в монастыре, пес мог сохраниться – остальных его собратьев в ту лютую бойню либо постреляли, либо съели. И люди ели собак, и волки.
Вот так, под собачий лай, и заканчивалась жизнь адмирала Колчака. Он ощутил, что у него задергался уголок рта, поморщился с досадою – еще не хватало, чтобы окружающие поймали его на слабости, и решил, что лучше всего думать о чем-нибудь постороннем.
Он глубоко затянулся морозным воздухом, опалил себе горло – не миновать бы после таких затяжек красноты в глотке, насморка и хрипучего кашля. Вздохнул.
Собака залаяла вновь.
Красноармейцы выстроились в шеренгу. Было их много, на льду вырос целый забор. Надо отвлечься от того, что он видит, заставить себя думать о чем-нибудь постороннем, незначительном.
Собака. Собака… Чего же она лает, дурочка? Собака прикована к человеку, к месту, которое тот обжил – уйти в лес она не может: обязательно разорвут волки. Некие остряки считают, что виною всему “дамский” вопрос: волк ненавидит пса за
“многоженство”, за ветреность, за то, что тот не имеет своей семьи – оплодотворил суку и был таков. А следом за ним на нее залез уже другой кобель.
Волк же - однолюб, он может с одной и той же волчихой прожить всю жизнь до
конца, и воспитать несколько поколений волков. Может, конечно, и сменить волчиху, если не сошелся с нею характером… Он вспомнил что-то о себе, и усмехнулся. Он вообще вел себя так, как вел бы в любой другой жизненной ситуации, был спокоен, словно не замечал готовно выстроившейся шеренги красноармейцев с винтовками наперевес.
Волков же, которые ведут себя как собаки, собратья по стае презирают, а собак, не ведающих, что такое семья, раздирают на части. Мясо не трогают – брезгуют.
С неба сорвалась блестящая звездочка, понеслась вниз – вначале она шла почти неприметно, оставляя после себя тонкий проволочный след, но потом длинная гибкая нить вспушилась огнем и дымом, след стал крупным – звезда плавно, по дуге, огибала небесный свод, порождала невольное ощущение боли, некоего недоумения: зачем? Зачем бросаться вниз, в преисподнюю, на проклятую землю, когда она могла пожить еще, могла радовать людей, но нет – разбилась, сгорела.
К Колчаку, четко впечатывая сапоги в снег, приблизился Бурсак.
Адмирал только сейчас заметил, что тот обут в роскошные меховые сапоги. “У нас таких, когда мы ходили в полярные экспедиции, не было, - невольно отметил он. – Не удосужились. А вот новая власть удосужилась – и обула, и одела себя…”
- Ваша звезда упала, между прочим, - сказал Бурсак.
- Вижу.
- Пора на тот свет, адмирал, - Бурсак не выдержал, снова захохотал.
158
Колчак спокойно переждал его смех, произнес твердым недрогнувшим голосом:
- И это вижу.
Глаза завязывать будем?
- Нет.
Бурсак потерся щекою о воротник шубы, было в этом движении что-то ущербное, холопское. Колчак это заметил и отвернулся от него.
Небо опять прочертил длинный огненный хвост, по дороге неожиданно споткнулся и сделал прыжок в сторону, заискрился дорого, по-новогоднему ярко, быстро отгорел и обратился в тонкую жидкую струйку, серую и невыразительную.
- А это – звезда Пепеляева, - не замедлил высказаться Бурсак.
Похоже, у этого человека отказали некие сдерживающие центры. В следующую минуту Бурсак заторопился, подал команду:
- Взво-од, приготовиться!
“Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная”, - возникло в мозгу тихое, печальное, прекрасное, и Колчак едва сдержался, чтобы не запеть романс вслух, пошарил в кармане шинели, достал портсигар. Там оставалось еще несколько папирос – старых, душистых, омских – Колчак щелкнул крышкой, достал папиросу.
- Можно? – спросил он, ни к кому не обращаясь.
- Последнее желание мы уважаем, - громко произнес Бурсак. – Курите.
Колчак зажег спичку, прикрыл ее ладонью, подождал, когда разгорится жиденькое, зеленое пламя – фосфорная спичка дурно завоняла, испортила своим запахом морозный воздух – потом прикурил папиросу. Затянулся дымом.