на “санитарке”-автомобиле привезли в медсанбат. Он располагался на восточном берегу Одера в населенном пункте Запциг. Там Варенников слышал А.М. Воинкова, который крыл всех, на чем свет стоит:
- Куда, черти, вы меня тащите? Я же здоров!
Но было видно, что сам он подняться не может, как и Варенников. Только Н. Королев помалкивал – лежал спокойно и был очень бледный.
Расположили их в одном немецком домике. В большой комнате лежало еще два офицера из соседнего полка. Обработали раны, сделали им какие-то уколы и они уснули. Уже на второй день Варенников вполне свободно перемещался. Воинков ходил, держась за спинки коек, а Королев мог только сидеть. Но со временем у них все нормализовалось, единственно, что Варенникова беспокоило, так это то, что корочки, образовавшиеся у него на руках, под правым глазом и на носу, долго не отслаивались. Ребята шутили:
- Вот так и будешь ходить всю жизнь с плямбами на морде. Скажи спасибо, что вообще нос не отхватили. Да и глаз целый остался.
Действительно, еще чуть-чуть – и Варенников бы был без глаза. Какая судьба! Плохо, когда человек вообще чего-то лишается. Но когда у него нет глаза – это, конечно, совсем особая утрата. Когда с человеком говоришь – обязательно смотришь ему в глаза и “читаешь” его мысли, видишь его внутренний мир. Глаза собеседника передают тебе его настроение. Но вот что странно: когда твой собеседник – с одним глазом, то невольно твой взгляд падает на протез глаза или на то место, где был глаз. При этом чувствуешь себя неловко, будто сам в чем-то повинен.
Один из хирургов медсанбата был без глаза, потерял его под Москвой. Протеза, однако, не носил, разбитую глазницу обычно прикрывал повязкой. Он же и занимался с ними. Интеллигентный, очень внимательный, не по врачебному боевой. Наверное, хирургам в большинстве случаев присущи эти черты – боевитость, решительность. Ведь приходится принимать решение резать, не резать, распороть или обойтись без этого. У этого хирурга эта черта была выражена особенно ярко. Однажды его спросили:
- Доктор, ты так здорово разбираешься в военном деле, что можно подумать, командовал ротой.
- Ротой – нет, а взводом полгола командовал под Москвой, пока немцы мне глаз не выбили. Я ополченец, окончил 1-ый Московский мединститут и год уже проработал, а когда война началась – добровольцем пошел на фронт. По ошибке направили санинструктором, но буквально через неделю командир батальона поставил меня на стрелковый взвод. И командовал. Получил младшего лейтенанта. А когда ранило, то уже в госпитале разобрались, что к чему, и мне сразу повесили шпалу капитана медицинской службы. С этим вот званием и добираюсь до конца войны.
Воинков поинтересовался, что, мол, так, со званием, да и с должностью тоже не порядок.
- Это все зависит от меня. Можно было оставаться в тылу или здесь тоже стать администратором. Но меня больше привлекает делать операции “свежераненым”, если можно так сказать. Именно здесь начинается борьба за жизнь. Я делаю любые операции, хотя нам это не рекомендуется. А я оперирую. Какие могут быть рекомендации, когда речь идет о жизни или смерти? Я мог бы со своим ранением остаться в тыловом госпитале, но это не для меня – я должен чувствовать бой. А глазницу не закрываю потому, что любая рана военного только украшает, как Потемкина, - засмеялся хирург, а потом продолжил: - Война закончится – конечно, я уволюсь. У меня так много планов, идей, над которыми, конечно, надо много работать, чтобы помочь человеку.
Все смотрели на него с большим уважением. В отличие от других медиков, включая начмеда дивизии подполковника Сорокина, который их посещал каждый день, этот капитан оказывал на всех значительно больше влияния, чем все остальные.
163