флотской противовоздушной обороны в ПВО страны. Но все это представляло для всех
большую трудность.
Итак, склонять Огаркова было бесполезно. Также бесполезно говорить и с С.Л. Соколовым. Тем более что он стал уже маршалом Советского Союза. Поскольку он был главным из тех, кто старался сохранить все без изменений и именно он внушал Д.Ф. Устинову не поддаваться давлению Генштаба, нетрудно было предвидеть, что даже малейшая попытка начать разговор на эту тему была бы отвергнута. Что касается С.Ф. Ахромеева, то было очевидно: с ним тоже не следовало начинать разговор на эту тему, потому что он полностью был по ту сторону баррикад. Когда Варенников пришел в Генштаб, он ему сказал: “Дела принимай у генерал-полковника Николаева. Функции все расписаны и на соответствующем документе. Но главная задача – это всяческая помощь министру обороны”. Нужно думать, что последние слова из этих лаконичных пожеланий означали приглашение к выбору: либо с министром, либо с начальником Генштаба. Один лишь намек на то, что Варенников должен будет сделать выбор, сразу создал между ними невидимую стену. Разве мог Варенников быть не с тем, с кем его мысли совпадали?
Хотя в целом отношения на протяжении всех десяти лет службы в Генштабе у них были нормальные, без срывов, но объяснения по принципиальным вопросам иногда бывали.
Лично у Варенникова осталось хорошие воспоминания о С.Ф. Ахромееве, как о военном и государственном деятеле. Это был умный, весьма энергичный и преданный делу военачальник. Он располагал большим опытом и весьма ценными знаниями, которые умело применял в своей деятельности. И хотя ему не довелось командовать войсками военного округа, он прекрасно знал жизнь войск и их проблемы. Единственным, что, на взгляд Варенникова, было не в пользу, так это то, что он мог быстро “завестись” и вспыхнуть при остром разговоре или неординарной ситуации. Его нервозность, разумеется, передавалась подчиненным. А Генштаб такой орган, где обстановка должна быть стабильной, спокойной и уверенной. Конечно, можно работать ночами (что и бывало, когда накатывался “девятый вал” работы), но все должно решаться по-деловому, без беготни и суеты, без окриков и тем более брани. Именно этим всегда брал наш Генштаб. Ну, естественно, умом и прозорливостью, исключительной организованностью и высокой оперативностью.
В период адаптации Варенникова в Генштабе он не мог не почувствовать, что у Сергея Федоровича не было желания растолковывать ему все тонкости генштабовской службы (а Огарков, видимо, рассчитывал, что все это ему расскажет Ахромеев). Варенников чувствовал, что Ахромеев хочет понаблюдать за ним со стороны: сломается он или вытянет? Или, возможно, ждал особого к нему обращения. Но после его странного “напутствия” при принятии дел и должности у Варенникова и в мыслях не было обращаться к нему за какой-либо помощью. Наоборот, Варенников весь собрался, чтобы все делать правильно и не отступиться.
С.Ф. Ахромеев, окончательно став “под крыло” министра обороны, конечно, был превознесен: получил Героя Советского Союза, члена ЦК КПСС и должность начальника Генерального штаба. А присвоение первому заместителю начальника Генерального штаба звания “маршал” – это было неслыханно. Даже генерал армии Антипов, находясь на этой должности три года в войну, не получил такого высокого звания.
И с Ахромеевым связывать возможность смягчения обстановки на высшем военном уровне было абсолютно бесперспективным.
510
* * *
Накал в отношениях Устинова и Огаркова нарастал. Первый раз их скрытый
конфликт бурно проявился в декабре 1979-го года, что само по себе было весьма неприятно – ведь вместе с начальником Генштаба отторгался и сам Генштаб.
Как предполагал Огарков, руководство страны под давлением обязательств, вынуждено было изменить свое первоначальное решение о вводе наших войск на территорию Афганистана. 12-го декабря 1979-го года узкий круг членов Политбюро ЦК КПСС – Андропов, Громыко, Устинов – письменным докладом предложили Брежневу ввести войска.
Решению Политбюро предшествовала лихорадочная подготовительная работа. Чувствуя, что вокруг решения о вводе наших войск идет закулисная возня и, понимая, что в лице Устинова приобрести союзника невозможно, Косыгин позвонил Огаркову и открытым текстом сообщил, что готовится решение о вводе советских войск в Афганистан.
- Как Вы лично и Генеральный штаб смотрите на этот возможный шаг? – спросил он Огаркова.
- Отрицательно, - сразу же ответил Николай Васильевич.
- Если отрицательно, то убедите Д.Ф. Устинова, что делать это нельзя.
Когда до заседания Политбюро письменный доклад о вводе наших войск на территорию Афганистана рассматривался в рабочем порядке, то председатель Совета Министров СССР Косыгин Алексей Николаевич категорически возражал против ввода и документ не завизировал. Но с этого момента у него произошел полный разрыв с Брежневым и его окружением, что привело к его полной самоизоляции, и ровно через год он умер.