Нередко, оставаясь наедине, она “обрабатывала” своих учеников, в том числе и Валентина Варенникова. Как она хотела, чтобы ребята поняли простые истины: знание иностранного языка повышает культуру человека, раскрывает перед ним новые возможности. Нельзя ненависть к фашизму переносить на язык, потому что язык Гете и Шиллера – не язык нацистов.
Лидия Карповна была абсолютно права, но тогда ее слова многие из учеников не хотели воспринимать.
Можно восхищаться самоотверженностью не только Лидии Карповны, но и других учителей. Они делали все, чтобы ребята учились осознанно, понимая, для чего это нужно. Школа сеяла в души детей зерна патриотизма, ответственности перед Родиной и народом. Это отнюдь не напыщенные фразы – именно так и было, и когда пришел грозный час испытаний, поколение Валентина, воспитанное советской школой, выдержало свой экзамен с самой высокой оценкой, явив миру массовый героизм на фронте и в тылу.
* * *
Из школьников, пожалуй, одним из самых популярных слыл Леня Дубин. Это был авторитет не только для ребят, но и педагогов. Как-никак редактор школьной газеты! Конечно, учителя под огонь критики не попадали, а похвала им перепадала. В школе было заведено так: от каждого 7-10 классов в редколлегию поначалу входили по одному-два
человека, потом люди менялись. Варенников был стенгазетчиком “первого призыва”, то есть попал на ответственный пост члена редколлегии еще семиклассником. Он сразу же предложил организовать раздел юмора. Дубин поддержал, и Варенникову поручалось “тянуть” этот участок работы.
Газету дети делали живую без формализма. Помогал Варенникову Борис Щитов, который здорово рисовал. Особенно нарядной газета бывала по праздникам.
Закончился учебный год. Леня Дубин – уже выпускник – собирался поступать в Московский институт стали. Математику, физику и химию он знал блестяще. Однако Леонид на всякий случай подготовил и “мосты” для отступления – директор школы и “Михель” обещали, в случае неудачи, взять его лаборантом в физический кабинет.
Перед отъездом Леня собрал редколлегию, чтобы попрощаться. А потом – ни с того, ни с сего – брякнул:
- Если вместо меня станет главредактором Валентин… как на ваш взгляд, справится? С директором я уже договорился.
Все загалдели, что, мол, правильно, и тут же проголосовали.
Когда Валентин остался с Леонидом вдвоем, Валентин ему сказал:
- Что ж ты делаешь, мог бы хотя бы сказать заранее, посоветоваться.
- Я советовался, - ответил тот. - Все единодушно одобрили. И комсомольский секретарь – тоже. А с тобой, зачем советоваться? Знаю, будешь против… Кому охота этот хомут нести? Но я три года нес, а теперь ты понесешь.
Вот так Варенников “принял эстафету”, или, говоря Ленькиным языком, “хомут”.
Провожать Дубина пришло много ребят. Это растрогало его родителей. Мать даже заплакала, но сам Леня был в приподнятом настроении. Много говорил о своем будущем институте, его значении. Кто-то пошутил:
- Если не поступишь, мы утопим тебя в Кубани, так что лучше не возвращайся.
От этих слов Валентину почему-то стало неуютно, да и остальные замолчали. Обстановку, как всегда, разрядил Леня. Как ни в чем ни бывало, продолжал “рекламировать” институт, называл фамилии крупных ученых, окончивших его, заметил даже, что о престижности вуза можно судить по собственной многотиражной газете
63