* * *
…В училище часто говорили об обороне Ленинграда, Москвы, Брестской крепости. А после контрнаступления под Москвою батальон, в котором учился Валентин Варенников, собрали в клубе. Выступил подполковник Ким. Он сказал, что в битве под Москвою полностью развеян миф о непобедимости гитлеровского вермахта, что немецкие фашисты обломали зубы об СССР и были вынуждены отказаться от блицкрига – молниеносной войны. С радостью слушали курсанты о том, что наконец-то начался период оптимизма агрессору. Сталинские слова “будет и на нашей улице праздник”, конечно, действовали окрыляющее. Курсанты уже поговаривали: пока будем учиться, фашистов разобьют, и все они окажутся обделенными – на них войны не хватит. Впрочем, эти опасения испарились к лету 1941-го года – немцы нанесли по нашим воскам удар на
73
Южном стратегическом направлении. И снова тревога за судьбу Родины, будущее сжимало сердца. Курсанты осаждали лейтенанта Архипова вопросами: что, как, почему, когда? А он сам переживал.
Наверное, чтобы успокоить курсантов, говорил, что это последние потуги Гитлера. Только курсанты, вчерашние мальчишки, не заблуждались – в немцах еще чувствовалась сила. Горечью поражения Красной Армии обжигало их души.
Занятия в училище шли ритмично, без потрясений, но напряженно. Месяца через два-три курсанты привыкли к настоящему распорядку и не испытывали усталости, к тому же питание было хорошее.
Большинство ребят взвода Валентина, да и роты учились на пятерки и четверки. У них появились виртуозы артиллерийской стрельбы с закрытых огневых позиций. Имелись мастера быстрой оценки обстановки, управления подразделениями: у многих была блестящая физическая подготовка… И все это лишь за десять месяцев учебы. Правда, очень напряженной учебы. Плюс отличный подбор офицеров – без преувеличения их труд внес свой вклад в разгром врага.
Несмотря на военное время. Жизнь в училище была интересной и разнообразной. У курсантов была своя художественная самодеятельность – успевали и здесь. Состоялся ее смотр. От взвода участвовали двое: друг Варенникова Борис Щитов, он пел, а Николай Головко аккомпанировал ему. Взвод за них, конечно, здорово переживал. И вот на сцену вынесли стул, на нем угнездился с баяном верзила Головко. Борис Щитов стоял рядом. У него был не сильный, но очень приятный баритон, он исполнял старинные русские романсы, и репертуар его был довольно богат.
В предвкушении приятных минут зал замер. Борис объявил:
Сейчас я спою романс “Гори, гори моя звезда”.
Боря кивнул Николаю, тот потянул меха… Курсанты сразу почувствовали неладное: музыкант выводил что-то похожее, но ноты брал не те. Боря все-таки запел – красиво, ровно. Но чем дальше, тем тяжелее было слушать: Борис пел свое, а Николай – тянул другое, совершенно непонятное. Щитов, однако, не сдавался, пел, очевидно, в надежде… Разве кто-то знал, на что надеялся Щитов? В зале начались смешки, потом громко хохотнули. И вот развязка - Борис протянул:
- “Умру ли я, и над могилою…”
Затем остановился, повернулся к Головко, который тоже умолк и говорит:
- Твою… дивизию, Коля, что ты играешь? Спятил? Продолжай сам! – и ушел.
Зал раскалялся от хохота и аплодисментов. Головко встал, забрал стул и пошел, пятясь задом и кланяясь, пока не упал. Зал умирал от хохота. Когда все кончилось, только и говорили об этом номере. Допытывались у Головко, что такое с ним приключилось. Он уверял, что и сам не понимает, что же с ним произошло. Видно, от чрезмерного волнения явно не “в ту степь” пошел. А Борис утверждал, что Головко умышленно сорвал номер, и дал ему затрещину, сильно рискуя, кстати сказать, если вспомнить о внушительных возможностях Николая. Но тот вместо адекватной реакции тихо произнес:
- Боря, прости, я действительно растерялся.
Старшина Афонин долго еще, приходя в казарму, говорил:
- Как вы тут, певчие птички? Армия – не эстрада: пахать надо.
Курсанты взвода молча сносили насмешки.