шаг Леканова. Все пошло не как договаривались, а кавардаком. Во-первых, он не дал ему совершенно возможности изложить суть события. Во-вторых, во время допроса Леканов бесцеремонно, нагло и постоянно перебивал его, задавая вопросы совсем из другой области, то есть старался сбить его с толку. Несмотря на протесты Варенникова, он продолжал вести себя по-хамски. Конечно, учитывая его действия, можно было бы заявить протест. Но его “защитник” Беломестных покорно молчал, а у Варенникова все-
таки теплилась надежда, что наши советские следственные органы со всем вниманием отнесутся к советскому офицеру и объективно разберутся во всей обстановке, которая предвещала стране смертельную опасность, о чем они писали в “Слове к народу”…
* * *
Наконец, началось предварительное следствие. Утром после тщательного и унизительного осмотра-обыска Варенникова привели на допрос. Несмотря на это, он прибыл в приподнятом (если это вообще допустимо в его положении) настроении и чувствовал себя уверенно. Адвокат Л. Беломестных все почему-то вздыхал: или плохо было со здоровьем, или чего-то боялся. Появился оператор – сотрудник Генпрокуратуры РСФСР с телекамерой, установил ее и растолковал Варенникову, где должен сидеть он, а где будет сидеть и задавать вопросы следователь.
Через некоторое время появился и Леканов. Если раньше он хотел все-таки показаться в привлекательном облике демократа, то сейчас выглядел хмурым. Бросил на ходу: “Здравствуйте”, прошел и сел на свое место. Вместе с ним зашел еще один сотрудник и, устроившись за соседним столом, приготовился писать. Оператор следователя доложил, что все готово. Леканов сказал: “Начали” (вроде какой-то спектакль) – и сразу накинулся на Варенникова. В буквальном смысле.
Перед Варенниковым был следователь-рвач. Таким позже оказался и Генеральный прокурор РСФСР Степанков и его заместитель Лисов (он же руководитель бригады следователей Генпрокуратуры по делу ГКЧП). Было ясно: сели руководители такие, что многие сотрудники будут им подражать.
Только накануне Варенников с Лекановым еще раз уточнили, как будет построен допрос (то есть Варенников сделает сообщение, а затем ему будут заданы вопросы). Вместо этого, приступая к делу, он начал с нотации в адрес Варенникова:
- Вы не совсем искренни! Изменилась ли Ваша позиция и то, что Вы можете сказать по существу предъявленного обвинения?
Следователь, еще фактически не начав допроса, уже обвинял Варенникова в неискренности! Варенников допускал, что Леканов мог опираться на показания, которые он давал следователю Любимову. Но в таком случае так и надо сказать, что показания, которые им сделаны при допросе Любимовым, были неискренними. По крайней мере, Варенников мог сориентироваться, о чем говорить. Но действовать так бесчестно, по-хамски… Это вызывало только презрение. Невольно Варенников вспомнил добрым словом следователя Любимова. Он хоть и делал “свое дело”, но с определенным тактом и приличием. Вполне естественно, что после такого вступления Леканова Варенников внутренне взбунтовался и одновременно максимально собрался для решительных действий. Сразу занял твердую позицию – не пресмыкаться, не давать повода для спекуляций. Поэтому и разговор у него был жестким. Сделав вид, что выпад Леканова его не касается, он не стал вступать с ним в полемику, а начал делать свое сообщение так, как планировал. И показания давал твердо, с напором. Следователь бесцеремонно его перебивал с одной обсуждаемой темы на другую, но Варенников твердо выдерживал порядок и последовательность своих показаний и настоятельно требовал не перебивать,
82