стремительно вошел М.С. Горбачев. “Произошло что-то тяжкое, - сказал он ей. – Может
быть, странное. Медведев сейчас доложил, что из Москвы прибыли Бакланов, Болдин,
Шеин и Варенников… требуют встречи со мной. Они уже на территории дачи, около дома. Но я никого не приглашал. Попытайся узнать, в чем дело… Все телефоны отключены… Значит, заговор? Арест?”
Плеханов предложил расположиться им в креслах, а сам опять куда-то исчез. Оказывается, эту встречу он организовывал не непосредственно, встречаясь с Горбачевым, а через личного его охранника В. Медведева. Минут через 15-20 Плеханов снова появился и сказал, что Горбачева не могут найти, наверное, он в своих семейных апартаментах, но туда никто не ходит. И опять ушел. Обменявшись мнениями, все пришли к выводу, что вся эта затяжка вызвана семейным советом: неожиданные гости приехали неспроста – что делать?
Тут откуда-то неожиданно появился Горбачев и предложил пройти к нему в кабинет.
Первым в кабинет вошел Горбачев. Вид у него был неважный, на лице озабоченность, которая передавала или испуг, или болезнь.
Вслед за ним вошли Бакланов и Шеин. Варенников с Болдиным завершили это шествие.
Кабинет представлял собой небольшую светлую комнату, с двумя на разных стенах окнами. У стены стоял большой письменный стол с креслом. Приставной столик не был, как обычно, придвинут к столу, а стоял внизу – у глухой стены, неподалеку от входной двери. К нему были приставлены два стула, то есть собеседники были отделены от хозяина кабинета и не могли смотреть ему в глаза. А тем более заглядывать в документы и записи, которые он делал по ходу беседы.
* * *
Войдя в кабинет, Горбачев как-то оттянул на себя первых двух товарищей и, не
здороваясь (как и при появлении), приблизившись к ним вплотную, вполголоса, но четко спросил: “Это арест?”
Бакланов ответил: “Да нет. Мы приехали как друзья”.
Шеин поддержал Бакланова. Варенников заметил, что Горбачев сразу же преобразился и, уже небрежно бросив всем: “Садитесь”, занял свое место.
В это время появился Плеханов. Горбачев уже со злостью: “А тебе чего здесь надо? Убирайся!”
Плеханов молча вышел. Промолчали и все остальные. Возможно, это и было правильно – еще до начала беседы не следовало взвинчивать обстановку.
В то время Варенникову было обидно за товарища: он не привык к такой грубой форме обращения. Однако, как он понял из дальнейшего разговора, сам Горбачев был не просто невоспитанный, некультурный человек, у которого отсутствовали обязательные формальности – элементарные нормы вежливости, но по натуре он был трусливый хам. Есть такая категория людей – если ему ничего не угрожает, то и он ведет себя с нижестоящими по должности или званию, как самый распоясавшийся подонок. Но даже при малейшей опасности лично для него, он начинает лебезить или покорно молчать, даже если для него это ущербно.
Вот и Горбачев, поняв, что ему ничто не угрожает, что к нему приехали “друзья”, вошел в роль того Горбачева, каким и был на самом деле. Не таким, каким был на пленумах и съездах, различных официальных встречах, в особенности при поездках за рубеж, а таким, каким был в повседневной работе с аппаратом – без дипломатического
12
макияжа.
Горбачев, прикрываясь интеллектом перед общественностью страны и демагогически заискивая перед ней, холуйствовал перед западом и аккуратно предавал наши государственные интересы. Тем самым позорил страну и народ втройне.
Перед делегацией Горбачев держал “кураж”. Но раз уж принял приехавших “друзей”, привел в кабинет и предложил сесть, то позаботься хотя бы, чтобы для всех были стулья. Нет, он умышленно никому не дал необходимых распоряжений. Мол, пусть помыкаются эти “друзья”, а я посмотрю на них.
Горбачев не просто небрежно бросал фразы, обращаясь на “ты”, но постоянно вкручивал в них нецензурные слова. Варенников смотрел на него и думал: как может такое высокопоставленное лицо вот так общаться с людьми? Ведь это не только уничтожает собеседника, но роняет авторитет автора этой похабщины. А с Горбачева – как с гуся вода. Видно, у него часто бывало такое состояние. Непонятно только, почему Раиса Максимовна, державшая Горбачева под каблуком, не “очистила” его от этого недуга. А ведь она любила все красивое, особенно дорогие украшения. Но как может стремление к прекрасному уживаться с вульгарностью?