* * *
Немцев в районе Сталинграда окружили, а тех, кто пытался прорваться, уничтожали. В батальоне на КНП сидели и гадали, уйдут фашисты или будут удерживать занимаемые позиции, пока их всех не перебьют. Хотелось это знать: для этого
99
требовались достоверные данные об их намерениях. Значит, нужен “язык”. И добыть его
должен Варенников с напарником. Филимон для этой роли не подходил – тучный, да и рука у него болела. А вот разведчик Чижов в самый раз: небольшой, юркий, сообразительный. Когда Варенников “созрел” для этого, решил поделиться замыслом с Филимоном…
Разговор сразу стал напряженным. Филимон откровенно сказал:
- На войне каждый должен заниматься своим делом. Если кому-то из нас взбредет какая-то фантазия, и он начнет ее выполнять, то будет полный хаос. Инициатива? Да, необходима, но только – когда улучшает положение, создает перспективу. А в этом случае – никакой пользы. Только вред – убьют немцы тебя и Чижова, закопаем вас обоих, напишем: “Погибли смертью храбрых”. А фактически? По собственной дури. Кому нужен этот “язык”? Что знает немецкий солдат? Да ничего, кроме того, что он будет делать сегодня. И это источник информации? Смех один… “Гитлер капут” он тебе скажет. Если пойдешь с этой идеей к комбату, то я иду следом – полностью тебя развенчаю. Если тот тоже спятил, то звоню начальнику артиллерии.
Варенникова это разозлило. Но выхода из сложившейся ситуации он не видел. К разговору больше не возвращался. Хитрый сибиряк! Все поливал свою руку водкой из фляги и приговаривал:
- Сразу двух зайцев убиваю – руку лечу, и наслаждение от запаха получаю. Сюда бы еще селедочку.
* * *
Закончился декабрь. Пришел 1943-ий год. Выпили бойцы по чарке. Слышно было, как немцы в своих окопах о чем-то галдели. Иногда с их стороны слышна была музыка губной гармошки.
Вскоре пошли толки, что начнутся боевые действия, в том числе и в 62-ой армии по рассечению окруженной группировки. В ночь с 5-го на 6-ое января Варенникова ранило – произошло это случайно. Вылез он с ординарцем из окопа и вдвоем они направились на КП полка к начальнику артиллерии. Варенников сделал несколько шагов, а потом услышал над головой звук летящих снарядов – значит, все нормально. Он обернулся к солдату, тот замешкался, а в это время еще серия снарядов… Сильно стегануло в грудь, упал навзничь, глаза, рот, нос – все забило кирпичной пылью. Сильно болела грудь, тошнило, и он не смог подняться. Ординарец волоком затянул его в ход сообщения. Вырвало, изо рта пошла кровь. Прибежал Филимон, что-то бормотал…
Примерно в это время ранило и командира батальона старшего лейтенанта Топоркова.
Филимон сделал из бинта и ваты большую салфетку, наложил ее Варенникову на грудь, а через грудь и шею стянул все бинтом, чтобы она не спадала. Сказал, что крови мало, не опасно. Но внутри Варенникова все клокотало и булькало. Варенникова на плащ-накидке вынесли из траншеи, укрепив, полулежа, на волокуше – и дальше потащили по снеговой дорожке. Филимон накинул на него еще и полушубок.
Потом он оказался в палатке, стало тепло. Здесь он размяк, его протерли спиртом, но внутри продолжало клокотать. Мужчина в белом халате – видно, врач – обработал его рану. Он долго копался, а затем вынул небольшой осколок, показал раненому и, завернув его в бинт, сунул в руку Варенникова:
- Это твой трофей, береги!
Тут же ушел, но вскоре вернулся с другим врачом, они помяли ему правую сторону груди и все спрашивали:
100
- Больно?
Конечно, больно. Зачем спрашивают?
* * *
Через два часа Варенников уже летел на санитарном самолете. Ему сунули какие-то бумаги. Это был медсанбатовский лист с описанием медицинской помощи и направление в госпиталь. Третий документ – продовольственный аттестат.
Приземлились на полевом аэродроме – впрочем, какой там аэродром? Снеговая утрамбованная полоса да три палатки. Поодаль несколько самолетов с красными крестами. Варенников вышел с помощью санитаров, сплюнув на снег сгусток крови. Потом явилась женщина в военной форме с тремя кубиками. Варенников подумал: ишь ты, начальница надо мною, старший лейтенант. Она распорядилась, чтобы следовали за ней. Варенников и другие раненые, прибывшие с ним, кто своим ходом, а кто на носилках, отправились следом за ней. Шли недолго, станция была рядом, а там обычный пассажирский поезд, приспособленный для перевозки раненых. Посмотрели его документы, определили Варенникову место в вагоне.
Было тепло. Варенников уселся у окна по проходу, ожидая отправки. Стояли весь день. Ему дважды приносили резиновую грелку, совершенно холодную, заталкивали ее под гимнастерку, на рану.
Заставляли что-то пить. Голова кружилась. Все время клонило ко сну. Вечером поезд, наконец, тронулся – к утру прибыли в Балашов. Варенников попал в госпиталь, находящийся рядом с вокзалом. Все палаты и коридоры были забиты ранеными, они лежали даже на полу – хорошо, были матрасы. Варенникова завели в переполненную большую комнату. Койки стояли справа и слева, а одна прямо в проходе. На нее и указали Варенникову. Сестра принесла белье, халат, какие-то дикие тапочки – сказала, чтобы переоделся. Оставшиеся при нем документы, завернув в носовой платок, положил под подушку – тумбочек здесь не полагалось. Улегся и сразу уснул.
Сколько проспал – Варенникову неизвестно, но проснулся от легких толчков. На кровати сидел пожилой мужчина в халате:
- Как Вы себя чувствуете?
- Прилично.
Он глазами показал на подушку – наволочка была измазана кровью.
- Выйти сами сможете?
Варенников ответил утвердительно.
- Тогда пошли.
Вначале они отправились пройти рентген. В операционной все тот же врач долго мял Варенникову грудь, кряхтел, спрашивал, как и в медсанбате, где болит. Когда сняли бинты, кроме приклеенного тампона, у него вокруг раны сплошной синяк. Протерли еще раз живот, грудь, руки, плечи. Опять чистили рану, сделали новую повязку с мазью “Вишневского”. Доктор сказал:
- Пока большой опасности не вижу. Придется несколько дней спать полусидя. Не курить, резких движений не делать, говорить только при необходимости – и тихо. На перевязку приходить ежедневно. Через три, четыре дня картина будет ясна. Три раза в день пить таблетки, которые я выписал.
В палате встретили как родного. Засыпали вопросами. С помощью сестры объяснил – говорить не разрешается, могу только слушать. Еще объяснил, что со Сталинградского фронта. К нему подсел человек с культей вместо левой руки:
- А я – с Донского. Видишь, отвоевался, думаю, зря они мне руку отмахнули. Надо
101