рассвета большая часть средств ставилась на боевое дежурство. Как бы оборона ни была подготовлена – бдительность должна быть на высоком уровне. Кстати, почти каждый раз, когда опускались сумерки, у немцев в окопах начинали играть на губных гармошках. Иногда можно было услышать русскую речь (вероятно, на этом направлении действовали власовцы) и даже женские голоса, песни. Периодически немцы подтаскивали громкоговорящие средства и проводили, так сказать, агитацию на чистом русском языке. Рассчитывали на разложение наших солдат. Предлагали приходить к ним – у них есть водка, хорошая закуска и девчата. Естественно, это вызывало однозначную реакцию – по “веселым” участкам наносился ружейно-пулеметный и минометно-артиллерийский огневой удар. Если противник пытался “огрызаться”, то его давили капитально. Однако при этом сильно расходовались боеприпасы, что делать воспрещалось. Определялся строгий лимит на каждый день. Артиллеристы, как правило, несколько дней накапливали снаряды, а затем обрушивались на особо важные цели: колонну грузовых автомобилей, или бронетранспортеров, районы штабов или излишне разгулявшихся вояк на переднем крае. Однако малейшее сосредоточение войск, и тем более наличие в них танков, считалось исключительной опасностью. В этом случае лимит расхода боеприпасов нарушался. Скопление войск противника в тактической глубине обнаруживалось не столько визуально с наших НП, сколько нашей разведывательной авиацией (район имел много лесных массивов, что позволяло укрываться от наземной разведки). Кроме того, войска получали данные через разведывательное отделение дивизии.
Интенсивно обстреливая различные объекты противника, наши войск получали “ответ” его тяжелой артиллерией. И в первую очередь противник наносил удар по кургану, где был НП артиллерии. В этом случае все укрывались в своем гарантированном блиндаже не в три, а в четыре наката и только посмеивались, даже тогда, когда фриц все-таки попадал в курган. Попасть в курган было очень трудно, но когда ему это удавалось, а он бил фугасными снарядами 152 или 175-миллиметрового калибра, то все вокруг содрогалось. Снаряд входил в грунт, разрывался, выворачивая землю и делая огромную воронку. В блиндаже сыпались стены, в лампе из гильзы колыхалось пламя.
Конечно, каждый раз, когда фашистам удавалось попасть в цель, стрелявшие злорадствовали, но это им даром не сходило. На полковом участке фронта все отлично знали этот самоотверженный НП и как могли его оберегали и защищали. В том числе и артиллеристы дивизионного артполка (который в июле был преобразован из 65-го обычного в 118-ый Гвардейский).
С начала обстрела Варенников докладывал Паскину, он – начальнику артиллерии дивизии полковнику И.И. Лукьянову, и тот отдавал приказ – подавить стреляющую батарею. А искать ее было не надо – звуковая разведка артполка сразу засекала батарею. И немедленно выдавала координаты всем, кого это касалось. Лукьянов отбирал наиболее выгодные в тот момент средства (батареи) и давал команду на открытие огня. Причем стрелял залпом и сразу на поражение. Через некоторое время повторялся еще один или несколько огневых налетов.
В целом же, хоть и была дивизия в обороне, но жизнь была сложной. Особенно, когда проводили разведку боем, а это было дважды за полтора месяца, когда требовались достоверные сведения о противостоящем противнике: произошла замена или нет. Естественно, при этом неслись большие потери. А, учитывая, что любая оборона всегда имеет больше ограничений, чем наступающие войска, то и с пополнением было сложнее.
Что касается Варенникова, то кроме боевых забот на его плечи свалилась еще одна неприятность: он заболел малярией. Это тяжелая, изнуряющая болезнь. И хоть он принимал огромные дозы хинина, малярия выбила из него все – обмундирование висело на его плечах как на вешалке. Хорошо хоть малярийные приступы не совпадали со
временем, когда приходилось управлять огнем, вести бой. Удивительное дело: на
107