* * *
Итак, делегация вошла в кабинет и по приглашению хозяина все сели: Варенников и Бакланов на стульях у приставного столика, а Шеин и Болдин обозначили свое сидение, слегка опираясь на подоконники. Затем Бакланов встал со стула и отправился к окну, где стоял Шеин. Видно, ему, Бакланову, было неудобно сидеть, когда Шеин и Болдин стояли. Варенников не намерен был вставать. И не потому, что нарушал тем самым солидарность по отношению к товарищам. Его уже раздражала горбачевская манера нагло говорить и хамить. Лично его это хамство пока не касалось, оно относилось к другим, но общая атмосфера была непристойной, тем более для президентского уровня.
Другое дело – если бы Горбачев вообще не принял группу. Это был бы шаг. Но хамство?! Варенников такого никогда не терпел, невзирая на ранги и обстановку. Поэтому продолжал сидеть.
Как они и договорились, О.Д. Бакланов начал беседу. Он спокойно, умно и обстоятельно рассказывал вначале об общей социально-политической ситуации в стране, как они ее оценивают. Затем подробно об экономике, детализируя некоторые вопросы по ВПК и сельскому хозяйству, касаясь, в частности, уборки урожая. О.С. Шеин вначале умно вставил по ходу важные реплики, а затем продолжил нить разговора, обрисовывая ситуацию, которая сложилась в партии. На взгляд Варенникова все это звучало весьма логично.
Но самое интересное, что ни тот, ни другой не поддавался на реплики Горбачева, который обильно насыщал речь нецензурщиной. Явно было видно, что он хотел сбить их с толку. Однако они твердо проводили свою линию, стараясь внушить Горбачеву мысль о необходимости все-таки введения чрезвычайного положения и воздержание от подписания нового Союзного договора в том виде, в каком он был представлен в проекте. И, несмотря на то, что ни в высказываниях Бакланова, ни в словах Шеина совершенно не звучали даже нотки нравоучения, Горбачев перебивал собеседников, многократно повторял, что его не надо учить, все это он прекрасно знает, что никаких открытий в этом не видит, что посильные меры в этих областях принимались, принимаются, и будут приниматься.
Для подкрепления доводов Бакланова и Шеина в разговор включался Болдин. Будучи человеком вежливым и культурным, он начал, было, говорить, как было принято в
13
нашем обществе, но Горбачев буквально перешел на лай и фактически не дал ему
говорить.
Видя такую картину и понимая, что никто из коллег Варенникова необходимой атмосферы создать не может (видно, сказывалось влияние Горбачева, сложившееся за годы деятельной совместной работы), Варенников решил тоже высказаться. Начал свою речь твердо, с напором. Горбачев притих. Уже позже, в том числе в своих воспоминаниях, Горбачев писал, что наиболее активно себя вел Варенников, и что он якобы даже кричал на него. Действительно, активность была проявлена, однако, только потому, что Горбачев грубо оборвал Болдина. Его возмутили демагогические заявления “лучшего немца”, что, мол, вот он подпишет новый Союзный договор, а вслед за этим издаст ряд указов по экономическим вопросам и тогда, дескать, жизнь, наконец, нормализуется, все встанет на свои места.
Но ведь все это звучало насмешкой: все валится, вся система государственного управления разрушена, никто никаких распоряжений или указов президента не выполнял, а Горбачев говорил об издании очередных указов, будто это что-то поправит. Единственное, что еще было подвластно ему, так это Министерство обороны (и, следовательно, Вооруженные Силы), Комитет государственной безопасности и (правда, с большой долей сомнения) Министерство внутренних дел. Но в день беседы и эти министерства, также их руководители фактически выступили против его политики. А Горбачев продолжал рисовать радужные картины.
Конечно, Варенникова это взорвало. Обращаясь к нему по имени и отчеству и фактически перебивая его, он сказал:
- К чему все это? Нам-то для чего вы все это говорите? Кто будет в стране выполнять указы президента? Они же сегодня ничего не значат! Идет война законов – в каждой республике “свои” законы выше законов центра. В этих условиях, конечно, требуется особое положение, строгий режим, который бы позволил встряхнуть всех и поставить каждого на свое место. Вот вам товарищи поэтому и предлагают ввести чрезвычайное положение там, где этого требует обстановка. В последнее время мне приходится очень много разъезжать по стране, решая проблемы Сухопутных войск, в том числе в связи с выводом наших соединений из Восточной Европы. Много встреч с офицерами и их семьями, с личным составом частей, а также с различными государственными органами и государственными организациями. Везде я стараюсь показать нашего президента в лучшем свете. Но когда мне в лоб ставят убийственные вопросы, которые сводят на нет все хорошее, что я говорю о президенте – мне просто нечем парировать. Вот такие вопросы задают наши советские люди, в том числе военные, и в первую очередь офицеры.
И далее Варенников выложил ему все, что беспокоило наш народ, наш офицерский состав. Поднятые им проблемы и, несомненно, его резкий тон на Горбачева подействовали существенно. Он слушал, не перебивая и опустив глаза, делал какие-то пометки и изредка посматривал на него. Но в глазах ему, к сожалению, не смотрел. Когда Варенников закончил речь, Горбачев, сдерживая свое решение, тихо спросил:
- Как ваше имя и отчество?
Варенников ему ответил (позже Горбачев будет писать, что он знал его имя и отчество, но спросил об этом, чтобы подчеркнуть, как слабо Варенников его знает). Однако память у Горбачева была отменная. Он спросил умышленно, чтобы как-то Варенникова унизить. Далее Горбачев продолжал:
- Так вот, Валентин Иванович, это вам, военным, кажется, что все просто сделать: ать-два! А в жизни все сложнее.
Тут Варенников не выдержал и решил выложить ему все, без деликатностей – страна ведь гибнет! – если он, Горбачев, не в состоянии управлять страной, то ему надо
14