— Куда ранен, братец?
— По левому боку ударило. А куда — разобрать сам не могу, кажись, ниже плеча пришлось. Сам себя перевязать там, вполне, не смог, как ни старался…
— Ничего, Шевченко, будешь жить. Ты у нас сегодня герой. Несите его, да смотрите — осторожно.
Только глубокой ночью 18-й стрелковый полк смог беспрепятственно оставить занимаемую деревню. Стрелковые роты отходили по дороге мимо братской могилы, в которой были похоронены убитые последних дней. Солдаты и офицеры, проходя мимо, молча крестились и шли дальше, не оборачиваясь на темневшую позади Тачиндаузу...
Русская армия оставила город Мукден. Там горели большие склады с военным имуществом, которое нельзя было вывезти. Японцы, ободрение успехом, попытались перерезать железную дорогу и подошли к ней версты на две. Об этом доложили главнокомандующему Куропаткину, и тот, встревоженный, приказал отразить «покушение» неприятеля:
— Японцев отбить любой ценой. Если они оседлают железную дорогу, то часть наших войск окажется в их полукольце...
Вышедший японцам навстречу пехотный полк отбил у них охоту дальнейшего продвижения. А несколько русских батарей, развернувшись прямо у полевой дороги, дали несколько метких залпов по неприятелю, заставив его отойти подальше.
Войска уходили на север по дорогам, протоптанным людьми и лошадьми в бесконечных полях. Сильный ветер нёс пыль и песок. Солдаты большей частью шли молча, с угрюмым выражением лиц, только обозные и артиллерийские ездовые надрывали голос, подгоняя уставших лошадей.
Ночь 18-й стрелковый полк провёл в деревне Цуэртуне, находившейся в вёрстах двадцати пяти от оставленного Мукдена. В десять часов утра японская артиллерия произвела огневой налёт на селение, когда из него выходили последние роты стрелков.
Юденич, сидя верхом на коне, с болью обозревал общую картину отступления. Полк его отходил по Мандаринской дороге, соблюдая по возможности порядок в своих рядах. Стрелки-сибиряки в этом выгодно отличались от прочей маньчжурской пехоты. Их полковой командир получил от старших начальников за время отхода от Мукдена не одно благодарственное слово.
И всё же картина отступления смотрелась безрадостно.
В потоке виднелись лазаретные линейки, телеги, груженные разным хламом, неуклюжие китайские арбы. До часу дня движение шло довольно благополучно, если не считать того, что на обочинах Мандаринской дороги всё больше оставалось обозных повозок с поломанными колёсами. Стали попадаться и павшие лошади.
Юденич чувствовал, что в этой массе отступавших войск и обозов назревает какое-то напряжение. Он знал, что в такой ситуации может легко возникнуть паническая ситуация — и тогда только держись. И, как оказалось, в том он не ошибся.
Наступил полдень. Медленно бредущие по дороге солдаты начали грызть сухари, которые до поры до времени таились в заплечных мешках-«сидорах». Вдруг впереди кто-то громко выкрикнул:
— Японская кавалерия! Берегись!..
И сразу же в рядах отступающей колонны началась паника. Командир 18-го полка отдал было одной из рот приказ развернуться в цепь, чтобы встретить неприятельскую кавалерию ружейными залпами. Но паника улеглась так же быстро, как и возникла. Никакой японской конницы на горизонте так и не показалось. Отправленная сотня уральских казаков никого не нашла за десяток вёрст от Мандаринской дороги.
Дисциплина в русской Маньчжурской армии падала на глазах. По дороге полковник Юденич встретил небольшую группу нижних чинов, шедших без старшего унтер-офицера. Николай Николаевич, может, и не обратил бы внимания на бредущих самих по себе солдат, но его поразило то, что часть из них была без винтовок. Он подъехал и спросил со всей начальственной строгостью:
— Кто такие? Куда идёте?
Один из солдат с усталым спокойствием ответил:
— Самарские мы, а идём домой в Самарскую губернию.
— А винтовки у вас где, патронташи? Вы же солдаты!
— Остались в какой-то деревне. Бежать пришлось из неё, когда японцы из пушек по ней стрелять стали. Там и отбились от своего полка, не сыскали его по сей день...
Чтобы изловить таких бегунов, в прифронтовых маньчжурских городах Тилине, Чантуфу, Сыпингае, Гунчжулине и Харбине, на узловых станциях железной дороги были выставлены кордоны с чинами военной жандармерии.
Остановка дезертиров не всегда была бесконфликтной. На Тилинской железнодорожной станции произошёл случай, когда офицер хотел было остановить группу вооружённых солдат, садившихся в вагон поезда, уходящего в Читу. Нижние чины приняли его в штыки. Солдат пришлось разоружить и посадить на гарнизонную гауптвахту для расследования случившегося.