Дина нервно охлопывает горячую Гардемаринову шею. Он фыркает, вытягивает её на всю длину ослабленного повода и широко шагает вдоль стенки манежа.
Сто тридцать. Дина холодеет. Напрягается спина, начинают ныть сведённые страхом плечи.
– Чего скрючилась? – тренер умудряется видеть даже затылком. – А ну, разожмись! Я на пять сантиметров всего подняла. Линейку представь? И где там эти сантиметры? Вы их даже не заметите.
Но Дине страшно. Она неуверенно набирает повод. Гардемарин чувствует эту неуверенность, топчется на подъёме в галоп, заходит на первый барьер неловко, снимается слишком близко, а навстречу уже несется второй... Дина не контролирует себя, не контролирует коня. Препятствие вырастает перед глазами, и кажется, что оно выше холки коня. Повал! Жерди с грохотом валятся за спиной, Гардемарин спотыкается на приземлении, Дина съезжает ему на холку, упираясь руками в шею. Конь – умница-конь, останавливается сам.
Лицо тренера ничего хорошего не сулит. Она смотрит, как Дина, пыхтя, заползает обратно в седло. Кровь прилила к лицу и шумит в ушах.
– Зачем коня сбила? Боишься? Слезай и отправляйся домой, крестиком вышивать! – рычит Елена Прекрасная.
– Нет! – бормочет себе под нос Дина сквозь закипающие слёзы и упрямо мотает головой.
– А нет, тогда прыгай, как положено! – орет тренер во всю луженую глотку. – И нечего тут из себя недотрогу строить!
До скрипа сцепив зубы, Дина посылает Гардемарина вперёд.
Темп галопа. Темп. Темп – прыжок! Пять темпов – ещё один! Ещё! Красно-белые, фиолетовые с жёлтым, бело-чёрные «берёзки» – жерди наплывают и остаются позади.
– Похвали коня, – устало и недовольно бурчит Елена Ивановна. – Чисто прошли. Отшагивайтесь.
Страх исчез, словно позорного момента и не было никогда. Дина улыбается во весь рот, готовая прыгнуть и сто сорок, но Елена уходит, сердито качая головой.
Осмысливать воспоминания было некогда. Дина рывком дёрнула дверь на себя и понеслась сквозь темноту наверх.
– Постой, отдышись, – Алекс придержал её на площадке балкона. Заглянул внутрь подъезда, на лестницу, задирая голову. – Тихо. Бежим?
Открытая дверь давала совсем немного света на первый пролёт, но дальше царила всё та же темнота. Семь этажей, словно семь барьеров, и каждый – выше предыдущего. Дина неслась через три ступеньки, не глядя под ноги. Сердце стучало так, что заглушало и грохот ботинок, и любой «архш», если бы он возник. Она пулей влетела на свой полутёмный этаж и с размаху впечаталась в дверь квартиры. Незапертая, она распахнулась, глухо стукнув о стену. Следом в прихожую ввалился Алекс.
Запах. Он заполнил всё её существо, заставив замереть посреди прихожей и закрыть глаза. В квартире было светло и тепло. И запах тоже был тёплым. Бесконечно родным.
– Ого! – уважительно пробормотал Алекс, оглядываясь кругом. – А ты не из бедных!
Дина открыла глаза. Пожала плечами. Квартира была большой, верно. Соединили двушку с трёшкой. Долго делали ремонт. Это она вспомнила, едва коснулась двери подъезда. Как и то, что жили они здесь всего два года. Она присела, чтобы снять ботинки, да так и замерла, поражённая внезапной нелепостью этого действия.
– И что я должна делать? – она внезапно рассердилась.
– Не знаю, – растерялся Алекс. – Пройдись по комнатам. Хочешь, я здесь подожду?
– Нет уж! – отрезала Дина. – Я не хочу быть одна! Пошли.
В гостиной, залитой светом из больших окон полукруглого эркера, сиротливо поникли засохшие розы в белой напольной вазе. Кто их принёс? Когда?
Двери в родительскую спальню были закрыты. Дина распахнула обе створки, и они бесшумно разошлись в стороны. На прикроватной тумбе с маминой стороны стояла красивая серебряная рамка для фотографий. Овальные вырезы паспарту обнимали три снимка. Мамин, папин и её, Динин – первоклашки с глупым бантом на макушке. А над кроватью занимал половину стены этот ужасный портрет.
– Это ведь ты! – восхищённо утвердил Алекс, уставившись на картину.