– Ничего не понимаю, – прошептала зеркалу Дина, коснувшись кончиками пальцев равнодушной поверхности стекла.
Она вернулась к Алексу, с порога ещё раз оглядев свою комнату. Пустые стены вызывали внутренний протест, их определённо должно было что-то украшать. А этот стеллаж возле стола – почему он пуст? Какое-то воспоминание томилось на самой границе сознания, но так и не прорвалось наружу. Дина развернулась и пошла к кухне, позвав Алекса:
– Давай поищем попить? У меня в горле сухо, как в Сахаре.
Кухня – это был мамин мир. Её королевство. Её убежище, как папин кабинет или Динина комната. По вечерам они втроём собирались в столовой, и мама, откатив раздвижную дверь матового стекла, разделявшую кухню и столовую, кормила своих «любимок» чем-нибудь необычайно вкусным.
Дина едва не расплакалась, перешагнув порог. На спинке стула, небрежно брошенный, висел голубой мамин фартук – кокетливый и всегда чистый. Она стянула его и прижала к лицу. Пахло мамой. Не той строгой леди в бежевом брючном костюме, на неизменных шпильках, какой она бывала по утрам, уходя на работу, а той, что, мило фальшивя, напевала мотивчики любимых песен, колдуя над очередным кулинарным шедевром... «Диночка – льдиночка», – часто приговаривала она, и зелёные, такие же яркие, как у Дины, глаза светились любовью.
Алекс тронул её за плечо, и Дина опомнилась. Сморгнула набежавшие слёзы.
– Прости, – он смущённо улыбнулся, – у тебя мало времени. Смотри.
Дина выглянула в окно. Размытый кружок солнца почти поднялся в зенит.
Конец ознакомительного фрагмента