— Простите, что перебил вас, товарищ Луканов, но я спросил об этом просто для уточнения.
— Понимаю, Но прошу вас набраться терпения!
Луканов снова взял исписанные листки бумаги и продолжал читать свой реферат. Он был длинным и изобиловал цифрами. В нем то и дело повторялись слова «апатия», «незаинтересованность», «отсутствие революционной ситуации» и названия городов — Плевен, Варна, Шумен, Казанлык.
— Да, имели место и отдельные бунты, и резолюции, как, например, резолюция, принятая крестьянами села Дылбоки Старозагорского округа, но на этом основании нельзя характеризовать общее настроение, общую обстановку… Земледельческое правительство оторвалось от народа, между ним и народом образовалась пропасть… До самого последнего времени деятельность земледельцев характеризовалась арестами и истязаниями людей. Правительство Стамболийского восстановило против себя армию и интеллигенцию, все прогрессивные силы, оно оказалось в полной политической изоляции. Наш нейтралитет — логическое следствие создавшейся в стране атмосферы ненависти и безразличия. За одну ночь мы не могли стать друзьями Земледельческого союза и его лидера Александра Стамболийского. Для нас это было невозможно ни психологически, ни физически!..
— Особенно если принять во внимание бесчинства его «оранжевой гвардии», — сказал кто-то с места.
— И «оранжевую гвардию», и налеты погромщиков на наши клубы, и многое другое, о чем не знали и не могли знать в Коминтерне. Далее, новое правительство, несмотря на всю его враждебность по отношению к нам, заявило о своей лояльности в данный момент. Мы, разумеется, не могли легкомысленно оттолкнуть протянутую нам руку. Далее, Коминтерн направил через голову Центрального Комитета воззвание к болгарскому народу, что, мягко говоря, обидело нашу партию.
— Благоев лично выразил недовольство по этому поводу, — сказал Никола Пенев, — это на самом деле было грубым вмешательством в наши внутренние дела.
— А то, что товарищ Луканов, не посоветовавшись с нами, послал в Коминтерн свой доклад, разве не обидно для всех нас?
— Я уже объяснил это, товарищ Димитров. Незачем усложнять, и без того нелегкую ситуацию.
— Мы все же ожидаем услышать от вас несколько слов самокритики, товарищ Луканов, — продолжал Димитров. — Ведь мы не знали о вашем докладе.
— Я уведомил вас о нем.
— Да, но после того, как доклад был послан, — сказал Кабакчиев, делая какую-то отметку в блокноте. — Ведь все могло пойти по-другому.
— Товарищи, — вмешался Коларов, не поднимая головы от своего блокнота, — дайте возможность оратору закончить выступление. Вопрос очень важный, и мы не имеем права перебивать его. Прошу вас!
— Как я уже сказал, товарищи, — продолжал Луканов, — наша партия, оставаясь верной принятой ранее резолюции, в которой ясно изложена наша позиция по вопросу о завоевании рабоче-крестьянской власти, решила соблюдать нейтралитет. Убедившись в неизменности нашей позиции, новое правительство дало заверения в своей лояльности по отношению к нам.
Присутствующие уже не раз слышали все это. Одни сидели, устало подперев голову рукой, другие задумчиво смотрели в окно. Димитров подошел к окну, распахнул его и закурил.
Луканов продолжал говорить. Он всматривался в исписанные листки, отбрасывал их от себя и говорил, говорил. Стенные часы пробили несколько раз, а он все говорил… И только один-единственный человек слушал его с напряженным вниманием, время от времени что-то записывал в свой блокнот. Казалось, что оратор говорил только для него одного, только его хотел убедить, с ним спорил, ему хотел доказать свою правоту.
Когда Луканов окончил свой доклад, сделали получасовой перерыв.
17
Перерыв был тягостным, напряженным, тянулся утомительно долго. Все курили, даже те, кто никогда раньше не держал в руках сигарету. Табачный дым выходил в широко распахнутое окно, возле которого стояли курильщики. С улицы доносились звонки ночных трамваев, скрежет их колес по рельсам на мосту. По берегам речушки тянулись, как двойная нитка ожерелья, ряды электрических фонарей. Бельгийское общество «Себион» рекламировало лампочки «Осрам». Над самим мостом сияла реклама пароходного общества «Трансатлантик», предлагавшего приятное и удобное путешествие через океан. Вспыхивали и гасли рекламы фирмы «Сименс». Импортеры французской пудры «Коти» гарантировали красоту и свежесть кожи. Среди зарубежных фирм затесались и братья Каллазановы, поставщики шерстяных тканей, предназначенных на экспорт в Италию и Германию… Фирма «Зингер» зажигала и гасила огни, уговаривая любителей швейных машин не забывать ее. Не хотела отстать от нее и фирма «Золинген». Одним словом, Европа рекламировала себя, как могла, на улицах болгарской столицы. Это особенно бросалось в глаза вечером, когда зажигались огни.