Коларов, отвыкший от этой ночной картины, не отрываясь смотрел в окно и чему-то грустно улыбался.
— Мне не ясно, — проговорил он, — чьей же колонией мы стали: немецкой, французской или итальянской?
— Всех понемногу, Васил, — сказал Димитров, гася недокуренную сигарету. — А в последнее время даже американцы тянут к нам руки из-за океана.
— Германский капитал, насколько я понимаю, держит пальму первенства. Ориентация на Германию очевидна, если судить по рекламе.
— Из Германии мы ввозим почти все, — сказал стоявший несколько в стороне Кабакчиев, — вплоть до пуговиц и садовых ножниц.
— Не дают развернуться братьям Буковским, — рассмеялся Коларов, глядя в сторону группы товарищей, окруживших Луканова. — Когда-то, помнится, они изготовляли ножи и продавали их на ярмарках и базарах… А не выпить ли нам по чашечке кофе?
— С большим удовольствием, — сказал Димитров и направился к буфету, где их уже ждали чашечки с только что сваренным кофе.
Он поставил несколько чашечек на поднос и принес их товарищам. Подал Коларову маленькую чашку, потом предложил сигарету, но тот сказал, что больше не курит. Все с удовольствием пили горячий кофе, дымили сигаретами, и нервное напряжение постепенно ослабевало. Чувствовалось, что лед отчуждения тает, возрождается прежняя товарищеская атмосфера. Разговор перешел на сорта чая и кофе, на охоту и рыбную ловлю, на экскурсии и пикники, на близких, знакомых и друзей. Все словно забыли на время о политике, хотя на самом деле мысли о ней ни на мгновение не выходили у них из головы. И поэтому, когда Луканов нажал кнопку стоявшего перед ним на столе звонка, все тут же заняли свои места, сосредоточились забыли о повседневных мелких и незначительных событиях. Сейчас им предстояло вновь вернуться к решению большого, трудного, исключительно важного вопроса.
Некоторые товарищи снова сели за большой овальный стол с явной неохотой. Но делать было нечего — они оказались здесь, на этом месте, по воле не кого-нибудь, а самой истории, сейчас они так или иначе должны были выполнять выпавшую на их долю миссию.
Первым взял слово Коларов. Он снял пиджак и стоял в рубашке с открытым белым воротом и засученными рукавами. Ему было жарко. Свое выступление он начал несколько издалека.
— Товарищи, — сказал он, — позвольте мне прежде всего прочесть вам короткий, но очень красноречивый документ… — Он вынул из кармана пиджака лист разлинованной бумаги, густо исписанный химическим карандашом, местами испачканный, и начал читать громко, чтобы его слышали все: — «Резолюция. Село Дылбоки Старозагорского округа, двадцать девятого июля тысяча девятьсот двадцать третьего года…»
— Но нам известна эта резолюция! — послышался чей-то голос.
— Минуту терпения, — поднял руку Коларов. — «Дылбокская организация Болгарской коммунистической партии на сегодняшнем заседании, заслушав доклад местного комитета…»
— Простите, товарищ Коларов, но вы ломитесь в открытую дверь, — постучал рукой по столу Луканов.
— Мы ведь говорим, что уважаем мнение низовых организаций, — взглянул на него Коларов и продолжал: — Вот вам мнение одной из них… Во-первых, она не одобряет позицию партийного Совета, то есть Центрального Комитета, занятую как в ходе событий девятого июня, так и впоследствии. Во-вторых, она требует немедленного созыва съезда партии, который высказался бы по вопросу о тактике. В-третьих, она требует отмены цензуры Центрального Комитета в отношении газеты «Работнически вестник» и опубликования мнений братских партий, и прежде всего Исполкома Коминтерна, относительно занятой нами девятого июня позиции, с тем чтобы не заставлять членов партии получать эти сведения из буржуазной прессы. Это последнее обстоятельство оказывает деморализующее действие на партийные массы и вызывает подозрения относительно содержания информации, которую Центральный Комитет в соответствии с решением партийного Совета должен направить Коминтерну. В-четвертых, «Работнически вестник» должен перестать печатать материалы по поводу попрания буржуазной конституции и законности, прекратить публиковать призывы к отступлению и сдержанности, что не вызывает ничего, кроме досады, и занять позицию, подобающую революционной газете в такой ситуации…