Когда запели «Многая лета», профессор облегченно вздохнул:
— Кажется, сейчас кончат! Усильте охрану! И заставьте барабан замолчать! Хватит, наслушались!
— Меры уже приняты, профессор! Я выслал еще один наряд полиции. По-моему, все это — пьяное хулиганье.
— А овчарка не поможет? — спросил журналист.
Они удивленно взглянули на него.
— Может быть, собака поможет? — повторил журналист вопрос, но ему никто не ответил.
Между тем народ за полицейским кордоном продолжал шуметь, волноваться, подобно бурлящему потоку. Плакаты исчезали и появлялись вновь. Голоса то стихали, то усиливались. Барабаны и бубны не смолкали. Человеческое море бурлило, как кипящая лава. Казалось, еще минута, и оно снесет трибуны вместе с министрами, генералами и прочими официальными лицами. Единственной надеждой оставались полицейские кордоны, ограждавшие трибуны со всех сторон.
20
— Но мы спрашиваем, господа, кто дал вам право говорить от имени народа? И что это еще за Единый фронт труда, за который вы вдруг уцепились? Кого вы призываете под ваши обтрепавшиеся знамена?
Профессор произносил речь. Он надеялся укротить толпу, покорить народ своим ораторским искусством, как это ему не раз удавалось в университетских аудиториях, хотя в последнее время студенты убегали с его лекций. Логика его не раз вызывала восхищение слушателей, хотя в конце собраний его, как правило, и освистывали… Сейчас он энергично жестикулировал, стараясь перекричать барабаны и зурны.
В те годы не было громкоговорителей, какие устанавливаются теперь. Поэтому трибуны располагали в двух, а то и в трех местах. На трибуне, с которой говорил профессор, стояли лишь попы, полицейские и официальные лица. И профессору приходилось изо всех сил кричать, но только обрывки речи долетали до первого и лишь иногда до второго полицейского кордона. Все тонуло в шуме и гаме.
И все же, несмотря на это, кое-кому из задних рядов, кажется, удалось расслышать кое-что из его речи. Там, в толпе, недалеко от официальных лиц, возникла новая трибуна, на которую поднялся другой оратор. И сразу те наступила тишина, смолкла музыка. Замерли карусели, и на них устроилась молодежь. Стайки детей обсыпали деревья и крышу цирка.
— …Вы спрашиваете, кого мы призываем под наши знамена, профессор? — заговорил оратор. — Мы призываем народ! Болгарский трудовой народ! И народ придет под наши знамена, под знамена, которые мы освящали не молитвами и ладаном, а пороховым дымом. Эти знамена пропитаны кровью рабочих. Под ними мы сплачиваемся сегодня в Единый трудовой фронт, господин профессор! Против вас, против всей вашей волчьей стаи! Вся какие у нас знамена!
— Это и есть ваш нейтралитет? Это и есть ваша лояльность?! — крикнул профессор.
— Ошибаетесь, господин профессор! С генералами и попами, кровопийцами и капиталистами мы никогда не имели ничего общего. С ними мы всегда говорили ясным языком, начиная с дней Парижской коммуны и кончая Октябрьский революцией. Наш язык — язык революции! Язык баррикад!
— Неужели в этой стране нет законов, профессор? Почему мы не заткнем ему глотку? — заволновался Русев.
— Забудьте о политических амбициях, генерал! Речь идет о гораздо более серьезных вещах!
— Но в чем дело? Давайте дадим команду парням с виноградными лозами. Ведь они только что принесли присягу, целовали знамя!
— Дело гораздо сложнее, господа, — говорил Георгий Димитров (а это был он) с импровизированной трибуны. — Пришло время фронтальных атак! Вы, господин генерал, примерный ученик дуче. Но что такое фашизм, господа? Вы только что освятили и благословили фашистское знамя. Получили черные рубашки и фашистские значки с топорами — прекрасные символы вашей новой идеологии…
— Где собака, профессор?
— Господин Гольдони, господин Гольдони!
— Мои нервы не выдерживают, профессор!
— Приходится терпеть, господин Гольдони! Это Болгария!
— Но что он говорит?! Что он говорит, профессор?! — стонал итальянец, слушая перевод слов Димитрова. — Он ругает фашистскую Италию!
— Не понимаю я этого итальянца. Что он там бормочет?
— Весь дрожит, бедняга. А зенки-то как вылупил!
— Видать, здорово трусит!
— Пуганая ворона куста боится, батюшка. Не раз ему, видно, попадало в Италии!
— Нет, господа, — продолжал профессор, — вам не удастся обмануть нас своими лживыми призывами к единству и социальному прогрессу! Наши принципы уходят корнями в глубь истории. Мы не позволим голытьбе править нашей страной и издеваться над нашими патриотическими чувствами и освященной богом частной собственностью! Руки прочь от власти и частной собственности, иначе они у вас отсохнут, и вы погибнете!