И за всеми этими сообщениями, посланиями, телеграммами, за всеми этими событиями — большими и малыми — плотью их и кровью была обычная земная человеческая жизнь с ее огорчениями и радостями, с любовью и изменами, с надеждами и разочарованиями, с историями — простыми, а подчас и весьма любопытными.
Одну из таких историй я хочу рассказать. Мне она кажется и очень простой и весьма любопытной одновременно. Вот она — эта история.
Суббота, утро, семь часов пятнадцать минут.
Дачное Подмосковье. Скамейка в саду, окруженная обильно разросшимися кустами боярышника и давно отцветшей сирени. На скамейке рядом сидят Глебов и Машка.
Глебову сорок лет. Он высокий, широкоплечий, синеглазый, с проседью в светлых волосах, которая, как ни странно, ничуть не старит его. Одет он по-городскому, даже при галстуке. В руке — кожаная папка на «молнии». А Машка — в линялом сарафанчике, босиком, с торчащими косицами и такими же пронзительно-синими, как у отца, глазами.
Тишина. Несколько мгновений Глебов и Машка сидят молча, напряженно о чем-то думают. Высоко, в необыкновенно прозрачном, почти белом, небе, слышно, как гудит самолет.
Машка (закинув голову, басом)). Вот летит самолет. Глебов. И что же?
Машка. Это первая строчка.
Глебов. А-а, извини, не понял. Я думал — ты просто так сказала. Значит, первая строчка — «Вот летит самолет»?
Машка. Угу. Теперь твоя очередь.
Глебов (подумав).
Машка. Вот летит самолет…
Глебов. Опять?! Машка, жульничаешь!
Машка. Это повторение.
Глебов. Это, милая моя, не повторение, а жульничество! (Покосился на дочь.) Чего ты хихикаешь? Я, понимаешь, должен всякий раз придумывать новую строчку да еще и рифму, а ты будешь повторять все одну и ту же, ишь ты!
Машка. А в песнях всегда повторяют.
Глебов. Кто это тебе сказал?
Машка (серьезно). Всегда.
Глебов (развел руками). Убедила! (Помолчав.) Так как же там у нас с тобой получилось?
Машка.
Глебов. А куда ж он летит?
Машка. Он летит далеко…
Глебов. Неизвестно — куда!
Машка. А когда прилетит?
Глебов. Неизвестно — когда!
Молчание. Глебов и Машка с веселым изумлением поглядели друг на друга.
Машка (тихо). Папа, знаешь, по-моему, у нас получилась прекрасная песня!
Глебов. Ты находишь?
Машка. Это прекрасная песня, папа!
Глебов (снисходительно). Да, оно, пожалуй, вышло неплохо! Конечно, «куда» и «когда» — это не самые лучшие рифмы на свете. Но бывают и похуже. Например: знамя — пламя, папаша — мамаша! (Засмеялся.) Нет, Марья, мы с тобой молодцы — мы сочинили действительно отличную песню!
Машка. А ты запомнил ее?
Глебов. Конечно.
Машка. Давай повторим?
Глебов. Давай.
И снова, поглядев друг на друга, Глебов и Машка начинают петь, размахивая руками, с увлечением, все громче и громче:
Допевая последние строчки, Глебов и Машка даже встают, и в это мгновение, со страдальческим и гневным лицом, в развевающемся халатике, быстро входит Таня.
Таня. Неужели, неужели вам непременно нужно устраивать галдеж под самыми окнами?!
Глебов (весело), С добрым утром, Танечка, не сердись.
Машка. С добрым утром, мама.
Глебов. Мы, понимаешь, увлеклись и…
Таня (ожесточенно). Увлеклись! Вы всегда думаете только о себе — о своем покое, о своих увлечениях, отдыхе, делишках! А на мой покой, на мой отдых, на мое здоровье — всем вам решительно наплевать!
Глебов (хмуро). Кому это — всем?
Таня. Я вам нужна только затем, чтобы нянчиться с вами, убирать, готовить. Домой ты приезжаешь есть и спать. Про твои дела я должна узнавать от общих знакомых! Вчера, например, ты приехал в половине одиннадцатого, а уже в одиннадцать лег спать.
Глебов. Я очень устал в редакции.
Таня. Да? Я не устаю, по-твоему? Ты лег спать в одиннадцать, а ведь я еще до глубокой ночи убирала за вами, мыла посуду, чинила белье! В четыре утра я приняла две таблетки снотворного, в пять еле-еле уснула, а уже в семь вы устраиваете галдеж! (Усмехнулась,) Отдых называется! Вывез семью на дачу! Это же надо было — забраться в такую кромешную глушь…