Наташа. Дурочка!
Любочка. Что случилось?
Наташа. У него же приступ, дурочка! Он же из последних сил держится.
Пинегин (громко). Поторапливайтесь, детки!..
Молчание. Издалека, с Красной площади, ясный и чистый звон Кремлевских курантов.
Любочка (вздрогнула, схватила Наташу за руку). Ты слышишь, Наташка?
Наташа. Слышу!..
Молчание.
Глебов (сдержанно). Что ж, товарищи, можем ехать. Наташа. Хорошо. Мы готовы.
Пинегин. Поехали, детки мои, поехали! Вперед, путешествие продолжается!..
Перемена
Музыка. Свет. Это летящие во тьму автомобильные фары, это огоньки самолета, идущего на посадку, флейточка, засвистевшая снова свою озорную уличную песенку, и негромкие позывные московской радиостанции.
Воскресенье, утро, шесть часов тридцать минут.
У Глебова в новом доме на Боровском шоссе. Большая комната, которая служит хозяевам и кабинетом и спальней. Много книг. Но сейчас в этой комнате, строго и хорошо обставленной, присутствует странный, отчетливо ощутимый отпечаток чистоты и вместе с тем заброшенности, свойственный всем городским квартирам в летнюю пору, когда хозяева в отъезде или на даче.
За окнами уже рассвело, но утро хмурое, небо в плотной пелене туч. Глебове головой, туго обвязанной мокрым полотенцем, сидит на валике дивана и, с интересом прищурившись, смотрит на Пинегина, как-то сразу и явно постаревшего и неожиданно маленького в огромном кожаном кресле, в которое его усадили.
Около Пинегина хлопочут девушки — Любочка и Наташа.
Наташа. Йодом надо, Николай Сергеевич, обязательно надо йодом!
Пинегин (сварливо, прижимая к щеке носовой платок). Не надо йодом. Зачем?
Наташа (усмехнулась). Ногти не стерильны.
Пинегин (сердито взглянул на Любочку). Придумала тоже моду — царапаться! Что это за манера такая — царапаться?!
Любочка. Я же не нарочно, Николай Сергеевич. Вы сами виноваты. Вы начали глупости всякие говорить, приставать, а я хотела только руку вашу отвести — и случайно задела.
Пинегин. Я с ней — как с человеком, как с нормальным взрослым человеком, а она… Девчонка! (Заорал.) Не мажьте меня йодом, я вам говорю!
Глебов. Ты скажи спасибо, что с тобой еще возятся! А ты вопишь, как свинья!
Пинегин (плаксиво). Теперь у меня будет сердечный припадок.
Глебов. С чего это вдруг?
Пинегин. Обязательно, вот увидите! (Обхватил руками голову.) Боже мой! И зачем мне все это было нужно? Зачем?! Зачем я потащился в этот идиотский ресторан, в этот бессмысленный театр, зачем вообще мне были нужны, как говорится, эти танцы перед обедом?! А теперь, пожалуйста, получайте сердечный припадок!
Глебов (насмешливо). Уже начался?
Пинегин. Скоро начнется, я чувствую! (Оттолкнул Наташину руку.) Нет у меня никакого пульса, не проверяйте!
Глебов (неожиданно засмеялся). Ну и ну, веселенькая была ночка! Главное, девушки, кавалеры у вас хороши, отменнейшие кавалеры! Один — с расцарапанной физиономией и возможным в недалеком будущем сердечным припадком… А другой… Про другого я даже и говорить не хочу! Замучились вы со мной?
Наташа. Вам легче?
Глебов. Легче.
Наташа. А голова?
Глебов. Кружится немного. Я всегда после этих приступов чуть-чуть шалый.
Наташа. Зачем же вы поднялись, Владимир Васильевич? Вам надо лежать.
Глебов. Не хочется.
Пинегин (заерзал в кресле). Полежи, старик, полежи, а? Закроем, понимаешь, шторы, чтобы свет глаз не резал, Наташенька с тобой побудет, а мы с Любушкой-голубушкой на кухню пойдем — сварим вам кофейку…
Глебов. Ты все еще не угомонился? А как же твой сердечный припадок?
Пинегин. Можно по просьбе уважаемой публики отменить. В том случае, если Любушка-голубушка пойдет варить со мной кофе.
Глебов. Ты в зеркало на себя посмотри!
Любочка (хмуро). Я не пойду с вами больше варить кофе, вы пристаете! (Зевнула, похлопала себя ладошкой по губам.) Будем собираться, Наталья? Который час?
Наташа. Половина седьмого. Какое-то время неопределенное — ни туда ни сюда.
Молчание. Любочка, не зная, чем ей заняться, обходит комнату, разглядывает книги, останавливается у окна.
Любочка. Рассвело совсем уже, а небо в тучах! (С испугом.) Наташка, что же мы делать-то будем? Ты посмотри — все небо в тучах.