Наташа (снова перебила, резко). У вас есть дочь Машка. А у меня нет отца! Меня некому подозревать. И бранить некому. Но ведь меня и не за что бранить! Разве я дурно себя вела? Разве я в чем-то провинилась? Почему человек, с которым я познакомилась на улице, должен непременно оказаться дурным человеком? Почему сразу и заранее я должна подозревать его в грязных мыслях и нечистых намерениях? Вон Любочка знала своего бывшего мужа с детства, а вышла за него замуж — и через полгода сбежала.
Пинегин (хохотнул). Не понравилось?
Любочка (коротко и равнодушно). Подлец оказался.
Пинегин. Пойдемте кофе варить, Любушка-голубушка.
Любочка. Не пойду.
Наташа. Тем более что вы, Владимир Васильевич, вовсе не были для меня таким уж совсем незнакомым человеком! (Улыбнулась.) Я даже писала о вас когда-то…
Глебов. Писали? Обо мне? Где?
Наташа. В школьном сочинении. Нам задали сочинение на тему «Кем я хочу быть». А в ту пору как раз печатались ваши очерки об экспедиции Бабочкина. Вот я и написала о летчике Лужине, о радисте Быстрове, об академике Бабочкине и о журналисте Глебове!
Глебов. Тот Глебов был лучше?
Наташа (жестко). Лучше. Тот Глебов был проще. Спокойней. А этот Глебов почему-то весь напряжен. И нервничает. И сам не очень-то хорошо знает, кем ему быть — добрым или циничным, насмешливым или простым…
Глебов (с усмешкой). Мне уже глупо хотеть быть кем-то. Мне уже надо быть тем, что я есть.
Наташа. Почему же не быть Глебовым, Владимир Васильевич? Разве этого мало?
Молчание. Неожиданно раздается негромкий, но отчетливый храп. Это уснул Пинегин, свернувшись клубочком в своем огромном кожаном кресле.
Глебов (обернулся). Что такое?! (Сердито.) Растолкайте его, Любочка, что он тут, в самом деле!
Любочка (простодушно). Да пускай себе спит. Он же, поглядите, он старенький совсем, сморился, устал… Пускай спит! (Встала, набросила на ноги Пинегину плед.) Неудобно ему только, небось в кресле жестко.
Глебов. Настоящий газетчик должен уметь засыпать мгновенно, в любом положении и при любых обстоятельствах! (Махнул рукой.) Ладно, пускай спит!
Любочка. А нам не время еще, Наташа?
Наташа. У меня часы остановились.
Глебов (поглядел на замолчавшие часы на столе). Все часы остановились. Во всем доме остановились часы! Сейчас мы включим радио. (Включает радио.)
Слышен голос диктора: «…Иордании и Ирака. Лондон, второго августа. Как сообщает корреспондент агентства Рейтер из Аммана, король Хуссейн объявил в своем декрете о прекращении существования Федерации Иордании и Ирака…»
Э-э, старый приятель!..
Женский голос: «Мы передавали утренний выпуск последних известий. Через полминуты, в семь часов двадцать минут по московскому времени, — легкая инструментальная музыка».
Глебов выключает радио, заводит часы, переставляет стрелки.
Наташа. Ну вот, теперь уж нам и впрямь пора собираться.
Любочка. Погоди, я альбом досмотрю — тут немного осталось.
Наташа. Интересно?
Любочка. Интересно так, что оторваться невозможно! Тут, знаешь, и Северный полюс, и Китай, и Канада, и Гонолулу… Ах, какой вы счастливый, Владимир Васильевич! А почему вы теперь больше не ездите?
Глебов (нахмурился). Я и теперь езжу.
Любочка. Куда?
Глебов. В разные места! (Засмеялся.) Но чаще всего — на дачу.
Наташ а. Ваша семья живет на даче?
Глебов. Да.
Наташа (после паузы). Скажите, Владимир Васильевич, когда мы только пришли — вы спрятали в стол какую-то фотографию… Это была фотография вашей жены?
Глебов (смутился). Да.
Наташ а. А зачем вы ее спрятали?
Глебов (начиная злиться). Так. Просто так.
Наташа. Она красивая — ваша жена?
Глебов (с вызовом). Да, очень!
Наташа. И вы ее любите?
Глебов. Очень люблю!
Наташа. Вы давно вместе?
Глебов. С войны. С первого года войны.
Наташа. Покажите мне ее фотографию.
Глебов. Нет.
Наташа. Почему?
Глебов (грубо). Я не хочу, чтобы вы на нее смотрели!
Наташа. Но ведь я ни в чем перед нею не виновата! (Стремительно.) Видите, видите, Владимир Васильевич, как подло и стыдно все могло быть, как уже сегодня к вечеру, вероятно, вы стали бы презирать и себя, и меня, и…