Таня. Читала.
Глебов. Но ведь для того чтобы собрать в августе эти сто миллионов — надо было посеять их в апреле и в мае! Такая уж это пора — август, время жатвы и уборки! И если душа твоя пуста, поля не засеяны, виноградники не обработаны — то каких ты можешь ждать плодов? И стоит ли тогда гоняться но белу свету за собственной тенью и надеяться, что вот кого-то ты встретишь, о чем-то узнаешь, что-то случится! (Снова покачал головой,) Нет, Танечка, всему свой черед. Будут, будут еще поездки, дальние края и необыкновенные встречи… Но сейчас я хотел бы стоять, ну, вот хотя бы как это дерево — раскинуть ветки и вбирать все, что проходит мимо меня, — времена, события, тучи, ветры! (Улыбнулся.) Ты заметила, между прочим, люди на всех языках подыскали для ветра самые красивые слова!
Машка. Какие?
Глебов. Ну, например, сиверке, моряна, баргузин, мистраль, трамонтана, сирокко…
Машка (подумав). Красивые, правда.
Таня. Это женщины придумали. Уверяю тебя. Женщины. Матери, жены и невесты тех, что с ветром уплывали от них и с ветром к ним возвращались!
Глебов (почесал в затылке). Занятно! Эту идейку я, пожалуй, у тебя украду.
Таня. Кради, кради. Мне — зачем?
Глебов. Как — зачем тебе?! Для меня.
Таня (серьезно). Спасибо! (Почему-то стремительно поднялась.) Ну ладно. Вы тут с Машкой пока побеседуйте, вам, наверное, есть о чем побеседовать, а я пойду чай соберу!.. (Уходит в дом)
А Машка, немедленно побросав все свои колесики и прутики, подбегает к скамейке и садится рядом с отцом.
Машка. Побеседуем?
Глебов. А нам действительно есть о чем?
Машка. А как же! Конечно. (Подумав). Как дела на работе?
Глебов. Ничего. Спасибо.
Машка. Это ты писал про Калининской совнархоз?
Глебов. Я. А ты читала? Тебе понравилось?
Машка. Мы с мамой читали. Нам понравилось.
Глебов. Я очень рад.
Молчание. Высоко, в уже вечереющем небе, слышно, как гудит самолет.
Машка. Вот летит самолет!
Глебов. Вспомнила?
Машка. Я просто так сказала! (Задрала голову к небу.) Слышишь?
Глебов. Слышу.
Машка. Это какой? Пассажирский? «ТУ-104«?
Глебов. Кажется.
Машка (помахала рукой). Лети, лети! Счастливый тебе путь! (После паузы) Ведь, может, там и знакомые кто-нибудь, да, папа?
Глебов (медленно, с улыбкой). Может быть. Счастливый путь всем — и знакомым и незнакомым. И старости, что летит на покой, и юности, что отправляется в поход. И пусть, когда пойдет она по нашему следу, встретятся ей не окурки, пустые бутылки и консервные банки — приметы небрежной и неряшливой жизни, — а труды наши, свершения и надежды! (Покосился на Машу). Поняла?
Машка (честно. Нет.
Глебов (засмеялся.. Ну и правильно!
Машка. А ты не забыл нашу песенку, папа?
Глебов. Не забыл.
Машка. Споем?
Глебов. Споем!
Из дома, с веранды, громко зовет Таня: «Чай пить, компания!»
Машка. Пошли!
И Глебов с Машкой отправляются пить чай, взявшись за руки и распевая на ходу сочиненную ими песенку:
Занавес
(1958)
МАТРОССКАЯ ТИШИНА
Драматическая хроника в четырех действиях
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Детство. Город Тульчин.
Август тысяча девятьсот двадцать девятого года. Первая пятилетка. Очереди у хлебных магазинов. Вечерами по Рыбаковой балке слоняются пьяные. Они жалобно матерятся, поют дурацкие песни и, запрокинув голову, с грустным недоверием разглядывают звездное небо. Следом за пьяными почтительными стайками ходим мы — мальчишки.
В ту пору нам было по десять — двенадцать лет. Мы не очень-то сетовали на трудную жизнь и с удивлением слушали ворчливые разговоры взрослых: о торговле, которая пришла в упадок, и о продуктах, которых невозможно достать даже на рынке. Мы, мальчишки, были патриотами, барабанщиками, мечтателями и спорщиками.
Шварцы жили в нашем дворе. Вдвоем — отец, Абрам Ильич, и Давид. Они занимали большую полуподвальную комнату. Вещи в этой комнате были расставлены самым причудливым образом. Казалось, их только что сгрузили с телеги старьевщика и еще не успели водворить на место. Прямо напротив двери висел большой портрет. На портрете была изображена старуха в черной наколке, с тонкими, иронически поджатыми губами.