— Ново, свежо, любопытно. Но требуется развить.
— Этого как раз не нужно.
— Почему?
— Дайте людям отдаться фантазиям. Честно говоря, мне больше интересна не сама публикация, а отклик на нее. Он должен быть массовым.
— Дискуссия в обществе? — я задумался. Вот чего не хватило в том мире! Ювелир в мою эпоху откровенно испугался влияния книги на общество, также пребывали в страхе самые умные из номенклатуры, разглядев в романе угрозу себе. Это же прямая конкуренция власти над идеями. — Вы чертовски правы, мой умный друг! Но тогда готовьтесь отвечать не только на письма, но и побывать на телевидении. И возможно, нужен будет киносценарий для всей трилогии. Начнем с первого романа. Я знаю людей, что нам помогут создать настоящую кинофантастику! Более простой вариант без излишнего мудрствования с учетом влияния на молодежную аудиторию.
Ефремов осознал, во что вляпался, но отступать было поздно. Да и наверняка его душу грело постижение того, что его романы стали чем-то большим, чем просто литературные произведения.
Мы поели и сидим в креслах, размышляя вслух.
— Фай Родис своей смертью показала, что люди будущего полностью владеют собственным телом и разумом. Получается, что они на наш взгляд — сверхчеловеки.
Фантаст поморщился:
— Мне не нравится ваш термин.
— Но суть осталась? Люди будущего безупречно владеют собственной психикой, они не обременены нашей моралью.
— Моралью в нашем понимании, Леонид Ильич.
— Они следующий этап в эволюции? То есть при коммунизме не сможет жить человек настоящего?
Иван Антонович молча кивнул. Мы сидели около небольшого камина, наблюдая за языками пламени. Ничто так не сближает людей, как посиделки около огня.
— Вы отлично читаете между строк.
— В тексте много отсылок, да и такое управление телом невозможно даже после изучения восточных практик.
Мне глухо ответили:
— Вот здесь не уверен.
— Это факт. Я изучал вопрос. Изменить человека может лишь наука.
— В том числе и древние практики.
— Они также отлично объясняются научными дисциплинами.
Вот сейчас Ефремов здорово удивился.
— Вы, Леонид Ильич, что-то задумали?
— Создал несколько институтов по изучению возможностей человека. В принципе эти знания нужны в космосе, так что они вполне практичны. Что-то из этого обязательно выйдет. Вы правы однозначно в своих мыслях: люди обязаны взять дело эволюции в свои руки.
Великий фантаст покосился на меня. Его, будто вырезанное из темного дерева лицо, оставалось холодным. Созерцатель и прорицатель.
— Тогда вы должны отдавать себе отчет, что это уже будут не люди… в современном понимании этого слова.
— Конечно! Только не дай бог рассказать об этом гуманистам и моралистам.
— Антропоцентризм такое же зло, как и клерикализм.
— Согласен. Оставляя человечество, как есть, мы обрекаем его на деградацию.
— Мысль не новая. Но что конкретно предлагаете вы?
— Одно из доступных — вмешаться в генетическую природу человека. Тогда можно избавить его от плохой наследственности, склонностям к болезням, сделать физически совершенней.
В глазах собеседника появляется интерес:
— Наука на такое способна?
— Не сейчас, но в будущем точно. Нужен лишь четкий курс, осознание цели.
Мы оба понимаем, что стоим в данный момент на скользком льду. В наших словах нет ни грамма отсылки к «коммунистическим идеалам». Ефремова уже обвиняли в том, что его общество будущего использовало евгенику и действовало по отношению к слабым излишне жестоко. Критики просто не могли себе представить, что наука пойдет по другому пути. И их мораль не соответствует императиву общества грядущего, где интересы коллектива важнее частного. Да, по сути, частное глубоко растворено в общем. Уже непонятно, где начинается одно, и начинается другое. Люди двадцатого века даже в социалистическом обществе еще слишком собственники. Мое, мое, мое!
— Я пока не понимаю, как решить другой вопрос.
— Поэтому обратились ко мне за помощью?
— Не только к вам, но и к общественности.
Ефремов вздохнул:
— Боюсь, она не поможет.
— Считаете, что на такое способны лишь мудрецы.
Фантаст разводит руками.
— Люди поглощены страстями.
— Все равно это лучше, чем нынешняя стагнация.
Иван Антонович долго и пронзительно на меня смотрит, потом ободряет:
— Вы все правильно делает, Леонид Ильич. Я целиком на вашей стороне.
Негласный договор мы скрепляем крепким мужским рукопожатием. Но на душе осталась горечь. Потому что все вокруг — сказка.