— Подкинуть тебя до участка? — лениво бросает, облокотившись на косяк двери, руки в карманы, глаза щурит, будто специально давит. — Мне как раз на смену пора, думаю батя твой прям обрадуется увидеть свое сокровище утром в такой компании. Я замираю на секунду, поднимаю голову, резко выпрямляюсь и ухмыляюсь ему в лицо, с тем мерзким, ядовитым презрением, которое во мне с детства закаляли:
— Боюсь, мой отец не особо обрадуется, узнав, что его дочь ночевала у младшего лейтенанта… статус, знаешь ли, не дотягиваешь ты, Зорин, не того полета.
Бам. Вижу, как у него лицо дернулось, как взгляд стал острым, как нож, дыхание напряглось. Вот она, злость, вот она, гордость задетая, и я наслаждаюсь этим мигом, хоть на секунду. Разворачиваюсь, почти бегом вылетаю за дверь, сердце бьется, как бешеное, и уже на лестнице слышу, как он бросает вдогон:
— Да не парься… с твоей репутацией после вчерашнего клубного загула батя точно гордиться будет… прямо звезда района, с особым обслуживанием.
Сердце падает в пятки, руки дрожат так, что ключи чуть не роняю, и ярость затмевает все.
— Сволочь! — шиплю сквозь зубы, задыхаясь от обиды, злости и какой-то тупой боли.
Так и врезала бы ему каблуком по яйцам, чтоб завыл на весь свой мусарский подъезд. Нет ну серьезно, я была готова поблагодарить его, сказать хоть слово за то, что вытащил меня из того ада вчера… но нет, этот урод ведет себя как последняя сволочь!
Глава 7
Алина
Вылетела я из его хаты, захлопнула дверь так, что стены наверняка дрогнули, и пошла по лестнице вниз, каблуки стучат, каждый шаг отдается злостью, пальцы стискивают шубу у горла, будто этим можно придушить всю эту ситуацию. На улице воздух ледяной, злой, кусает за щеки, но мне плевать, потому что внутри горит сильнее, чем этот январский мороз. Натянула воротник повыше, зарылась лицом в мех, кулаки дрожат, но не от холода. Каблуки вязнут в снегу, я выхожу на дорогу, оглядываюсь резко, глазами выискиваю фары — такси, любое, лишь бы свалить поскорее отсюда, от этого кошмара, от этого… сукиного сына. Он стоит перед глазами, этот ублюдок с ухмылкой своей, с голосом, от которого дрожь пробирает, и нет, не от страха. Младший лейтенант, герой района, который вчера меня спас, а сегодня вытирал ноги, как будто я ему по гроб жизни обязана. Сердце все еще бьется в бешеном ритме, и я сама себя ненавижу за то, что мысли о нем не дают покоя. Его руки, крепкие, холодные глаза, как лезвия, этот его мерзкий голос с ехидной насмешкой. "Батя обрадуется… звезда танцпола…" — повторяется в голове, как проклятая пластинка, и каждый раз, как вспышка боли по сердцу. Нашел, сука, куда ударить. Мимо проезжает машина, тормозит резво, я сажусь на заднее сиденье, хлопаю дверью с такой силой, что водитель аж обернулся.
— Куда? — рявкает он.
— Домой, к чертовой матери, — сквозь зубы шепчу, задираю подбородок, называю адрес.
Глаза смотрят в окно, а внутри все клокочет, все крутится вокруг одного. Зорин этот… нет, ну кто он такой вообще? Кто дал ему право так говорить? Черт, ну почему же я не всадила каблуком прямо в его наглую рожу…
Зашла в квартиру и сразу уткнулась носом в сладкий, густой запах свежей выпечки — с кухни шел теплый аромат, прямо как плед на плечи, пахло детством, уютом, безопасностью, и это только больше бесило, потому что внутри меня все было наизнанку. Скинула каблуки прямо в прихожей, так что один отлетел под комод, выдернула из себя шубу, бросила на вешалку грубо, как будто мстила ей за весь этот сраный день и ночь. Пошла босиком на кухню, ноги гудели после этих чертовых шпилек, в горле пересохло так, будто по пустыне шла три дня. Захожу и вижу ее. Мама. Идеальная, как всегда. В халате атласном, волосы собраны аккуратно, лицо свежее, ни одной морщинки, взгляд внимательный, но внутри этот вечный страх, что где-то за углом ее идеальный мир может рухнуть. Она вся как картинка из журнала: ухоженная, красивая, женственная до кончиков пальцев. Но я-то знаю, как под всей этой красотой в ней сидит таракан размером с мою злость — страх, что отец однажды устанет, найдет кого-то помоложе, посвежее, хоть и сама видит прекрасно, как он ее любит, до безумия, до маниакальной преданности. Мама повернулась ко мне и заулыбалась, тепло так, по-домашнему, глаза блестят, но тут же прищурилась, разглядывая меня внимательнее.
— Милая, ты на дне рождения была или с самолета прыгнула? Что за вид у тебя? — голос обеспокоенный, но с этой ноткой матери, которая всегда все замечает, даже когда ты молчишь.