— В два сорок пять поступило сообщение. Рыбаки в районе Песчанки выловили труп. Мужчина, около пятидесяти, в костюме, руки связаны, голова разбита. Личность установили. Некто Гордеев Вадим Степанович. Коммерс. Очень жирный. Из тех, кто «властно-неофициально». Связи в порту, крутился на таможне. По нашим данным — нелегальный трафик оружия. Балканы, Кавказ, Приднестровье. Через воду шел как по маслу. Все крыто. Доков нет, но работал с местными — точно. В кармане паспорта флешка, два ключа, один банковский, второй от сейфа. На флешке — данные по рейсу "Северного ветра", это сухогруз, который на бумаге стоял под разгрузкой в Турции, а на деле три дня назад проходил через наши воды. Без отметки. Без ведомости. Без людей. Вопрос — что вез? И почему теперь Гордеев мертвый?
Гущин хмыкнул, поправил очки.
— Думаем, внутрики пошли. Кто-то из своих. Не похоже на разборку. Профессионально. Без лишнего. Почерк чистый. Это не бытовуха.
Павлович смотрит на нас всех, глаза сверкнули.
— Мы в это влезаем. С завтрашнего дня, по решению управления, отдельная группа. Цымбал по трупу. Гущин по схемам. Зорин — ты по логистике. Начнешь с “Северного ветра”, подними по архивам, кто в порту в ту смену, кто оформлял, кто закрыл глаза. Я хочу знать все. Кто, с кем, куда, зачем, за сколько. Все. До костей. Работаем тихо. Стукачи снаружи — и нас самих разложат по частям.
Я молча кивнул. Потому что понял — это не просто "груз утонул". Это не вороватый алкаш с кирпичом. Это крупняк. Это тот уровень, где стреляют в спину и не моргают. А значит — и работать надо не руками, а башкой. Точно. Холодно. До крови.
Вышли с Демином из кабинета молча, оба накуренные тишиной, как после взрыва. Внутри все гудело — от слов Павловича, от этой фамилии Гордеев, от флешки, ключей, сухогруза без людей и “мертвых” документов. Шли по коридору, как будто шагали по минному полю — не быстро, не медленно, просто с той настороженной уверенностью, с какой идут менты, когда не все понятно, но уже ясно, что в дерьмо вляпались по щиколотку. Демин молчал до самой столовки, только когда встали в очередь за харчами — тушенка, гречка, компот, весь этот унылый гастрономический социализм — он бросил взгляд, качнул головой и хрипло сказал, будто выплюнул гвоздь:
— Ну все, братец… поперло. Я кивнул, взял поднос, даже не глядя, что на нем — есть не хотелось, но руки действовали на автомате. Мы сели в угол, подальше от ушей и глаз, под потолком лампа мерцала, как на допросе, сквозняк скребся в щель.
— Гордеев — это не пьяный с балкона рухнул, — буркнул Демин, ковыряя ложкой гречку, — это уровень. Это такой уровень, где если сунулся — назад уже не вынырнешь. — Мертвый он вовремя, — Демин, подвинул пепельницу,
— вопрос — кто следующий. Если его убрали, значит, кто-то нервничает. А если нервничают, значит, что-то пошло не по плану.
— Или наоборот — пошло по плану, — ответил я, глядя в одну точку. — И теперь надо зачистить концы. Труп — это всегда пауза. Вопрос, для кого она — чтобы успеть смыться или чтобы добить остальных. Демин закурил, затянулся, выдохнул в потолок.
— Ты видел, как Павлович смотрел? Глаза его? Он не просто нас на дело кинул — он сам под ударом.
— Ага, — выдохнул я, — если всплывет, что Гордеев шел через наш порт, через наших, через родной Зареченск — повылетают все, от прапора до замначальника. Там не просто иголка в сене, там — мешок с говном, в который кто-то уже ногой влетел. Демин снова кивнул, но уже медленно. Мы сидели, как два шахматиста, перед партией, где на доске не фигуры, а жизни. Плевать было на эту гречку, плевать на эти стены с облупленной краской. Мы оба знали — началось. Настоящее. Тихая война, где вместо выстрелов — документы, вместо гранат — номера счетов, и вместо формы врага — чужие костюмы и знакомые голоса.
— Что там, кстати, с той генеральской дочкой? — выдал Демин с такой невозмутимой рожей, будто спрашивал, как прошла операция по аппендициту. А у меня, сука, в тот момент ложка в каше застыла, как в цементе, и я резко поднял глаза, зыркнул на него, будто он мне по затылку стукнул.
— В каком смысле “что”? — спросил я, чуть не каркнул от напряжения, потому что, черт его дери, на секунду показалось — он знает. Знает больше, чем я сам в себе разложить успел. А он только усмехнулся, медленно, с прищуром, и сигарету в зубы, как гвоздь в крышку.
— Ну что, — протянул он, — не вызывали тебя еще? Не пригласили на “превентивную беседу” по поводу неадекватного поведения в отношении девчонки из семьи особого состава? Там же как… заявление, потом проверочка, потом — херак — и у нас младший лейтенант Зорин в лучшем случае в архиве пыль жрет, а в худшем — в отделе тыла на складах винтики считает.