Она застыла. Я чувствовал, как она сдерживает дыхание, как пытается не выдать себя даже шорохом.
Я убрал руку с ее рта, медленно, осторожно. Ее губы были горячими, дыхание вырвалось с таким звуком, будто она сдерживала крик.
В комнате за стеной заговорили. Мужские голоса, шаги, скрип стула, кто-то рявкнул про «базу данных» — понятно, пошло обсуждение. Все вроде бы как обычно, а у меня внутри будто кто-то зажег канистру с бензином. Я стоял в этом чертовом темном шкафу, вплотную к ней, чувствовал ее дыхание, ее тепло, и все тело гудело, как провода под напряжением. Она скрестила руки, стараясь не задеть дверцу, но мы были прижаты друг к другу так, что даже воздух между нами боялся шелохнуться. Макушка ее прямо под моим подбородком, волосы — теплые, пахнут чем-то диким и сладким, будто лето из-под шапки зимы.
И вот она поворачивает голову. Медленно, будто во сне. Глаза в темноте — огромные, блестят, зрачки расширены, дыхание сбито. Блядь, так близко, что ее губы почти касаются моих, и я не двигаюсь — не потому что не хочу, а потому что слишком хочу.
— Прекрати это, — прошипела она в полголоса, но в голосе не было настоящей ярости. Больше растерянности, злости на себя.
Я вскинул бровь, усмехнулся еле заметно. — Что именно? Мне выйти и выпроводить этих клоунов? Чтобы мисс «я случайно в ментовке» могла незаметно покинуть здание?
— Я не о них, — пискнула она, почти всхлипнув.
Глянула через плечо. Я проследил взгляд — и понял.
Да, между ее задницей и моим членом не было уже никакой дипломатии. Она была прижата плотно. Слишком. А я был… ну, чертовски не из дерева. От жара, от ее запаха, от ее тела, которое било током.
— Прекрати… — выдохнула она, но даже сама не поверила в этот приказ.
— А как, по-твоему? Я ему должен, — тихо, с усмешкой, — устно сказать прекратить?
Она шевельнулась, едва, но достаточно, чтобы я коротко застонал — в горле, почти без звука. Чертов адреналин хлестал по венам. Я инстинктивно обвил ее одной рукой за талию, прижал сильнее — чтобы она не дернулась и дверь не скрипнула, но, мать его, от этого она стала ближе, как влитая.
Она вжалась в меня еще сильней, схватилась за мою руку, дыхание срывалось у нее с губ — горячее, сбивчивое. Мое сердце билось как у волка, загнанного в угол — злость, желание, инстинкт. Все разом.
Член стал настолько твердым, что им можно было бы гвозди забивать.
— Дыши тише, — прошептал я ей прямо в висок. — Или я сойду с ума.
Она не ответила. Не дернулась. Просто осталась, как была — горячей, упрямой, и на этот раз — не сопротивляющейся. Ни телом, ни душой.
Я больше не слышал, о чем говорили в комнате, мне было плевать, пусть они там хоть базу данных по лысым проституткам сверяют, хоть маршала вызванивают — я не слышал и не хотел слышать. Все, мать его, все, что было в моей башке, это как она, эта генеральская дочь, блондинистая стерва, чья спина сейчас прижата ко мне, как кожа к подкладке, дышит. Как задница ее, теплая, живая, наглая, вжимается в мой стояк, будто сама не знает, куда себя деть. Я чувствовал, как головка упирается в нее сквозь ткань, как она дышит резко, слишком быстро, и как я инстинктивно, без плана, без мысли, но как зверь — сильнее жму ее талию, удерживаю, прижимаю, потому что, черт, я давно не чувствовал ничего такого, такого яростного, острого, как лезвие в подреберье. Мы оба дышали, как будто воздух вот-вот закончится, как будто кто-то перекрыл подачу жизни, и мы цепляемся за эти клочки кислорода, за эти крохи пространства, где каждый наш вдох — это почти стон.
— Из-за тебя мы умрем здесь от нехватки кислорода, — прошипела она, и голос у нее дрожал не от страха, а от ярости. Ее задница прижалась сильнее, я чуть не взвыл. Я наклонился к ее уху, скользнул губами по коже, и от этого простого движения член встал так, будто сам собирался подать рапорт.
— Если ты не замолчишь, я закрою твой рот, и тогда ты задохнешься быстрее, — прошептал я низко, как хрип умирающего пса, — а мне, поверь, вполне хватит воздуха в этом гробу на одного. Ее тело дернулось, напряглось, как будто я всадил в нее нож, и я ощутил эту дрожь, эту судорогу контроля, ее дыхание стало рваным, как у наркомана, сорвавшегося после ломки, как будто она боялась не смерти, а того, что вот-вот захочет.
— Это была шутка, — хрипло простонал я, и сам понял, что нихрена это не шутка. Потому что если бы сейчас она развернулась, посмотрела мне в глаза, сказала «давай», я бы, черт, даже не успел дверь шкафа открыть — трахнул бы ее здесь, на фоне пыльных канцелярских папок, среди скрепок и стертых дел, Она застыла. Только дыхание, только пульс под моей ладонью, как пуля в гильзе. И я стоял, сдерживаясь, не потому что нельзя, а потому что не должен. Потому что был гребаным Шуркой, не подонком. Но черт меня дери, если в этот момент я не был ближе к зверю, чем за всю свою гребаную жизнь.