Я снова вжал ее в себя, резко, как удар — и поцеловал глубже, яростнее. Руки мои скользнули выше по ее телу, по изгибам ребер, по влажной, дрожащей коже, пока не добрались до груди. И тогда — оба больших пальца легким нажимом сомкнулись на ее сосках, твердых, как камень, чувствительных до безумия. Она застонала — глухо, резко, как будто ее выстрелили изнутри.
Этот стон прошел сквозь меня, как пуля — горячий, обжигающий, точный. Она вжалась в меня бедрами, будто сама уже не могла терпеть, будто искала, чувствовала мою твердость, трением через джинсы, через свою липкую одежду, будто это был якорь, ее проклятое спасение. А я крутил пальцами — медленно, точно, с нарастающим давлением, скользя, прижимая, мучая, доводя.
И в каждом ее выдохе было отчаяние. Она не умела сдерживаться — и я не хотел, чтобы она сдерживалась. Пусть весь этот мокрый, грязный, опасный, адский город слышит, как она стонет для меня.
Сорвал с нее водолазку рывком, будто шмотку с мишени на стрельбище. Она зацепилась за локти, за волосы, но я дернул сильнее, и ткань сдалась, как все вокруг нее. Открылась под моими руками — хрупкая, злая, мокрая до нитки. Я вжал ее в себя, сжав за талию.
— Мы не… не можем… — хрипло, губами в губы, будто воздух выговаривать жалко.
Да пошло оно все. Я зарычал и вцепился в ее нижнюю губу зубами — не до крови, но чтоб помнила, чтоб знала, с кем сейчас. Она выгнулась, будто по нерву прошел ток, а я держал, вжимал в себя, сжимал так, что косточки под пальцами отзывались.
— Нет, твоему отцу это бы не понравилось, — процедил я, и в этом было все: злость, ярость, отчаяние, плевок в его сторону. Я продолжал целовать ее, давить, брать, а она — тянула меня к себе, впивалась пальцами в шею, в волосы, будто боялась, что исчезну. Как будто была еще та жизнь, где нас нет.
Мои руки соскользнули вниз, на ее живот, под пояс. Нащупал пуговицу джинсов — и сдернул. Одним движением, резким, как прием на улице. Она дернулась — не от страха, от жара. Помогла, сдернула их с ног, осталась в одних трусиках — белые, как насмешка, как будто из другого мира, которого давно нет. Мокрая ткань прилипла к ней, обрисовывая все, что я давно хотел видеть без всякой одежды. Я смотрел на нее — дыхание сбито, в висках гул, как после взрыва.
Потом снова схватил. Сильнее. Взял ее за волосы, намотал на кулак — жестко. Притянул, вжал в грудь, чувствовал, как ее кожа горит сквозь остатки ткани. Руки дрожали, но держали крепко. Поднял ее резким движением — как тряпичную, как свою. Ноги обвились вокруг моей талии, сами, без слов. Я шел к дивану, с ее дыханием у горла, с ее грудью, тершейся о меня, с ее бедрами, которые уже сами искали опору, давление, огонь.
— Саш… — дрожащим голосом, будто у нее в груди порвался провод.
А я хотел слышать свое имя с ее губ только иначе — с надрывом, со стоном, с тем хрипом, когда она теряет себя. Я мечтал об этом, как мечтают те, кто не выживет завтра.
Глава 19
Шурка
Я опустился на диван, усадив ее сверху, тяжело дыша, как после забега под выстрелами. Она села на меня, и я почувствовал — через трусики, через свои шорты — как она обволакивает, давит, пульсирует. Она резко втянула воздух, как будто дернула за оголенный провод, и я замер. Держал ее за бедра, за задницу, за этот тонкий промежуток между нежностью и болью, и чувствовал, как мы горим, как плавимся в этом адском городе, где нет будущего, есть только — сейчас.
Она смотрела на меня, как будто сама себя не узнавала. Испуг — был. Конечно был. Как у любого, кто влетел в шторм, не зная, плыть ли вперед или зарыться под воду. Но в глазах ее пылал огонь — не трусость, не мольба, не отказ. Огонь. Она сидела на мне, легкая, я чувствовал каждое движение — сквозь ткань, через пульс. Я стал тверже стали. Тверже своих решений. Все во мне было напряжено до предела, будто на грани срыва. Мои пальцы вжались в ее бедра, сильно, резко, так, что она чуть не вздрогнула. Я не мог остановиться — вжимал ее в себя, будто хотел оставить на ней следы, выжечь, чтобы запомнила.
Она смотрела на меня, раскрытым ртом, дыхание сбивалось, как у человека, которого накрывает с головой. И я видел — она не знала, что делать. Что делать с этим жаром, с этим телом, с этим адом, что мы сами себе устроили. Я знал, как сильно я хочу завалить ее прямо здесь, на этом убитом временем диване, сорвать с нее остатки трусов и трахнуть, жестко, без жалости, до боли, до хрипов. Хотел — до одури. Но я не могу быть тем, кто перешагнет через нее. Я не долбаный ублюдок. Не с ней.