— Че узнал? — спросил он, когда я плюхнулся рядом, и салон закрылся плотной тишиной, прерываемой только тиканием сломанного часовика на панели.
— С Бешеным, говорит, лично не знаком, имени никто не знает, все через третьи руки, и вообще он, как дым — был, да сплыл, — сказал я, глядя в окно, где отражались дома, как потекшая краска на старом холсте. — Компашка у него своя, банда какая-то ебанутая, без лиц, без фамилий, только клички, только слухи, как в дурке.
— И ты поверил ему? — спросил Демин с тем выражением, которое у него бывает, когда он кого-то хоронит в голове.
— И да, и нет, — ответил я, чувствуя, как что-то внутри снова начинает сжиматься, будто змея сворачивается в кольцо. — Все равно глаз да глаз за этой сволотой. Он может и не врет, но если и врет — значит, кто-то дергает за нитки, а нитки эти — в крови. И я найду, за что тянуть. Найду, и выверну всех. Потому что если хоть один из них еще раз дотронется до нее — я сожгу им воздух в легких.
Конечно, я знал, что этот день когда-нибудь встанет мне поперек горла. Слишком громко дышал, слишком близко к ней стоял, слишком часто мелькал перед его глазами. Такие вещи в системе, как в тюряге, не прощают. По приказу захожу в кабинет — дубовые двери, щелк ручки, запах лака и дорогого табака. Генерал сидит за столом, как памятник эпохи, выточенный из льда и бетона, смотрит на меня без эмоций, как будто в морге выбирает — резать или не резать. Пальцы сцеплены в замок, локти на столе, а за ним — флаг, портрет какого-то маразматика в звездах и сейф, из которого, наверное, можно достать не только бумаги.
— Садись, Демин. — Говорит ровно, даже без взгляда. Показать, кто тут погонами дышит.
Сажусь. Спокойно, не спеша. Вглядываюсь в его лицо, будто читаю сводку — и нахожу там то, что знал давно: ему бы меня закопать, но только чтоб без шума. Алина не его копия, она — от другого мира, света больше в ней, чем в этом кабинете за всю его службу. И от этого его еще больше крутит.
— Я заметил, ты активно участвуешь в следствии. Много для младшего лейтенанта. — Говорит спокойно, будто про погоду.
— Не вижу в этом ничего плохого. — Отвечаю так же. Он на такие фразы плюется, потому что любит, когда стелятся. А я не стелюсь.
— Не спорю. Я даже восхищен. — Он выговаривает это слово так, как будто гвоздь жует. — Ты толковый парень, Саш. Серьезно говорю. У тебя будущее. Если, конечно, не начнешь делать глупости.
— Я стараюсь их избегать.
— Вот и правильно. — Он приподнимается, подходит к окну, делает паузу, достает из внутреннего кармана сигарету, чиркает зажигалкой «Зиппо». Медленно затягивается. — Умный парень. Наблюдательный. Но, боюсь, слишком близко начал кружить вокруг Алины.
Я молчу. Глотаю воздух, медленно, будто прокручиваю его через сито.
— Не понимаю, о чем вы. — Говорю с улыбкой, уголком рта, с тем самым холодком, который обычно остается после водки, когда ты понимаешь, что перебрал.
Он поворачивается, выпускает дым.
— Прекрасно понимаешь. Слушай, я не из тех, кто палкой по зубам. Я разговаривать умею. Ты мне нравишься. Ты не дурак, не ворюга, не крыса. С головой. Поэтому скажу по-человечески — держись от нее подальше. У меня на нее свои планы.
— Планы? — Я фыркнул. — А она в курсе?
Он замирает. Щелкает пеплом в пепельницу с гербом МВД. Потом подходит ближе, кладет ладони на стол.
— У нас с ней разговор впереди. — Сказал жестко, даже не глядя. — Но ты — не часть этого уравнения. Она — не для тебя, Зорин. Не по рангу. Не по кругу. Не по раскладу.
— Или уволите меня?
Он усмехается.
— Уволю, если придется. А если будешь упрям — сделаю так, что ты сам побежишь заявление писать. Думаешь, ты первый такой? Я таких, как ты, пачками переворачивал. Ты мне — пока нравишься. Потому и говорю. Один раз.
— А если я не отойду?
— Тогда у тебя не будет будущего, о котором я говорил. И форма тебе больше не поможет. Ни она, ни значок, ни связи. Понял?
— Я вас услышал. — Отвечаю, медленно вставая. Все кипит внутри, как кипятильник в ведре. Руки чешутся.
— Вот и хорошо. Можешь возвращаться к работе.
Я направляюсь к двери, уже кладу ладонь на ручку.
— И, Зорин…
Останавливаюсь.
— Это было первое и последнее предупреждение. Второго не будет.
Я ничего не говорю. Просто ухожу, дверь за мной захлопывается глухо, будто крышка гроба. А внутри уже не просто злость — внутри все рвет. Горит. Пульс будто стучит в ушах с грохотом барабанов. Сердце бьется так, что я боюсь — выскочит наружу. Алина. Перед глазами она. В голове она. Голос. Шаги. Как поправляет волосы. Как хмурится, когда злится. Как улыбается, когда забывается. Везде она, мать ее. А этот сукин сын хочет распоряжаться ею, как мебелью в доме. Хочет вот так, по-военному, без чувств, по расписанию.