— Один из трех — это даже не ЕГЭ, детка, — фыркаю я, крутя дротик между пальцами, — это как с мужиками: из трех двое мудаки, один — потенциальный убийца.
Швыряю свой — и тоже попадаю. В какой-то кривой желтый шарик, который даже не лопается, а просто сдувается, как вся моя вера в светлое будущее. Мы смеемся, хрипло, с надрывом, как будто у нас по литру самогонки в легких.
— Ну че, какой приз-то берем? — спрашивает тетка с ногтями, лениво чешущая затылок.
— Нам бы совесть, но она у вас, похоже, не в ассортименте, — выдала Дашка.
— Тогда давайте вот этого. — Я кивнула на косого медвежонка, и он оказался в моих руках, как символ всего, что у меня есть: кривой, потертый, но мой.
— Назови его как-нибудь поэтично, — подначивает Дашка.
— Шурик, — отвечаю я, и мы обе снова смеемся, уже громче, будто в этот момент нас не может достать ни один приказ, ни один пистолет, ни даже мой отец с его танковым лицом. В этот момент мы просто девчонки. С дротиками. С кривыми мишками. С иллюзией, что нам можно быть живыми.
Парк к этому часу будто перевернули. День отступил, оставив после себя липкий след в небе, фонари щелкнули один за другим, как будто кто-то по нервам щелкает, и Парк Горького зажил своей вечерней, пьяной жизнью. Все светилось: гирлянды, палатки, даже мусорники казались праздничными, если не всматриваться. А в центре всей этой цирковой вакханалии — колесо обозрения. Огромное, ржавое, но в огнях, как новогодняя елка на ритуале жертвоприношения. И Дашка, разумеется, выволокла меня туда, сияя, как будто ей только что обещали миллион долларов и свидание с Жигуновым.
— Ну пошли уже, — тянула она, как черт в ад. — Ну глянь, как оно светится! Прям как гирлянда на кладбище. У нас один раз в жизни будет такой вечер!
— Я высоты боюсь, — мрачно выдавила я, цепляясь взглядом за землю. — Не то чтобы визжу, но если рванет — я первая сердце выплюну.
— Это безопасно, — заулыбалась она, как Геббельс с микрофоном. — Там же вон, смотри, в каждом сидят парочки. Все живы. Даже вон тот пузатый — и то не сдох.
Я ворчала, сопротивлялась, упиралась, но, конечно, поддалась. Мы встали в очередь — длинную, как список наших с ней грехов. Я молчала, Дашка что-то трещала про кого-то из однокурсников, кто ей "сердце сломал", я слушала вполуха, глядя на тени вокруг, на кабинки, что медленно ползли по кругу, как капсулы в капкане. Очередь ползла, воздух стал прохладным, по коже пошли мурашки — не от страха, от чего-то другого. — Если мы рухнем, и я выживу — я тебя убью, — буркнула я, когда подошла наша очередь. Мужик с козлиной бородкой взял у меня билет, кивнул, как будто в ад запускал. Я даже не обернулась на Дашку — пошла, будто приговор подписала. Зашла в кабину — или как она там называется — тесная, скрипучая, пахнущая железом и старостью. Села. Дверца захлопнулась с глухим клацаньем.
И тут — смешок. Не Дашкин. Совсем не Дашкин. Знаешь, когда кровь сразу в пятки падает? Вот так. Я резко обернулась, будто за спиной кто-то дышит огнем. И он там. Саша. Зорин. Стоит, улыбается, как будто все идет по его плану.
— Если мы упадем, обещаю держать тебя в своих руках, — сказал он, и голос его был мягкий, как бархат, но я слышала в нем металл. — Даже позволю упасть на себя, чтобы ты не повредила ничего важного.
— Что ты здесь делаешь?! — прошипела я, резко глядя мимо него, за его плечо. Там не было Дашки. Ее просто не было. Колесо уже дрогнуло, пошло вверх. Я испугалась. По-настоящему. Сердце будто лизнуло током. Я села, резко, вжалась в спинку, как будто она могла меня спасти.
— Приехал на день города, — спокойно ответил он, как будто это был не неожиданный захват, а приглашение на танец.
— И решил зайти со мной в одну кабинку?! — почти выкрикнула я, голос дрогнул, но я не дала ему сорваться. Он сел напротив, медленно, не отводя взгляда, и в этом взгляде было все: и нежность, и злость, и предупреждение.
— У тебя слишком много желающих посидеть с тобой в одной кабинке, Алина. Я решил, что пора очередь сократить.
Он выглядел иначе. Не как тот Шурка, что пахнет формой, порохом и законами, не как тот, с кем на «вы» даже в мыслях. Сейчас он был… слишком живой. Настолько, что сердце будто взяли в кулак и сдавили. Белый свитер — легкий, будто случайно надел, но сидел он на нем, как будто под него скроили. Джинсы — простые, синие, как школьная весна, когда за такими, как он, бегают все дурочки во дворе, а он смеется, не замечая, как рушатся девичьи миры от одного взгляда. Без формы он был не просто красив. Он был опасно доступен. Такой простой, что аж больно.