Я не сопротивлялась. Этот поцелуй был огнем, жарким, голодным, языки наших ртов переплелись, как змеи, не играя, а сражаясь. Он втянул меня в себя, как будто хотел проглотить, растворить, стереть границы. Его руки сжали меня крепче, и я почувствовала, как каждое его мышечное волокно напряглось, как будто он держит ураган, сдерживает, чтобы не разнести все к чертовой матери. Его ладони обвили мою талию, одна скользнула ниже, впилась в бедро через ткань, и я в этот момент перестала существовать отдельно. Его язык проник глубже, требовательно, жадно, с той самой грязной нежностью, от которой кружится голова, а душа вылезает из груди, как будто этого ждала всю жизнь. Мы дышали тяжело, вырывая друг у друга воздух, как будто без него могли сдохнуть.
Его рука не церемонилась, скользнула по моему боку, сжала мою задницу грубо. Его пальцы будто проросли в меня, впились сквозь одежду, и в этот момент я потеряла контроль.
Колесо качнулось, словно подыгрывая нам. Что-то твердое прижалось к животу, и от осознания, каким твердым он стал — чужим, голодным, готовым — внутри что-то щелкнуло. Колени подкосились, дыхание сорвалось, я вцепилась в него, как в спасение, а пальцы сами нашли его затылок, волосы — мягкие, и я сжала их, будто хотела втянуть его внутрь себя. Он выдохнул — хрипло, плотно, как будто я только что разбила ему что-то внутри. Стон у него вышел низкий, почти звериный, и от него по позвоночнику пробежала дрожь — не страха, а голой, дикой жажды. Я впилась в него зубами, губами, языком.
Наши тела терлись друг о друга так близко, так плотно, что границы стерлись — остались только ритм, жар, глухое эхо сердцебиения, и мысль: «еще». Не «можно». Не «нужно». А просто — еще.
Где-то снизу, далеко под нами, небо рвануло цветом. Салют — громкий, хриплый, как последняя сигарета в чужих губах, расколол тишину на куски, вернул меня в тело. Я оторвалась от его рта, как будто вынырнула из глубины, где нет воздуха, и тут же задохнулась уже в реальности. Горячее дыхание, сбитое, обожженное, рвалось наружу сквозь прикушенные губы. Мои пальцы все еще цеплялись за его плечи, будто боялись упасть, а его руки крепко держали мою талию, словно вцепился в меня из инстинкта, из ярости, из невозможности отпустить. Я посмотрела ему в лицо, и он тоже смотрел — пристально, так, как будто пытался удержать меня взглядом, сжать внутри, не дать уйти. А я уже знала, что ухожу. Сердце дернулось, снова и снова, как изломанный маятник, и, глядя ему в глаза, я тихо сказала, почти одними губами, будто боялась разбудить правду. — Ты был прав. Он не моргнул. — Это не серьезно. Это… нужно было просто наиграться. Это не стоит того, чтобы терять карьеру. И я не виню тебя. Голос сорвался на шепот, почти испарился в воздухе. Не потому что стыдно — потому что больно. Потому что, черт возьми, правда всегда рвет изнутри, как гвозди.
В этот момент вагончик дернулся, металлический скрежет пронесся вдоль конструкции, и дверь открылась с тем самым щелчком, который звучал, как приговор. Я дернулась, выскочила, не глядя, не дыша, будто в спину кто-то целится. — Алина… Он сказал это так, будто тонул. Не звал — умолял. Но я уже шагала по деревянному настилу, спотыкаясь, с глазами, в которых плескался весь этот чертов город, со светом, со смертью, с запахом паленого фейерверка и чужих прикосновений. Сердце сжалось, болезненно, как будто его перетянули проволокой. Я не обернулась. Не потому что не хотела. А потому что, если бы обернулась — не ушла бы. А так… так будет правильно.
Глава 26
Шурка
Дождь лил так, будто небо сегодня пьяное, злое и плевать хотело на все живое. Он не капал — он хлестал, полосами, косо, по щекам, по воротнику, по душе. Грязь под ногами засасывала ботинки, земля хлюпала, как будто с радостью хотела вернуть себе еще кого-нибудь. Мы шли молча — я, Серый и Костян, каждый закуклился в себе, в своих мыслях, в своих чертовых воспоминаниях. Кладбище встретило нас гулкой тишиной, даже вороны, будто чуя, замолчали, сидели на черных ветках, как надзиратели. Камни, кресты, облезлые венки, ржавые таблички — все это смотрелось, как херовый музей разбитых судеб. Мокрые деревья склонились, будто кланялись мертвым. Погода не притворялась — она реально чувствовала нашу горечь, как будто тоже знала, что за день сегодня. Годовщина. Рыжего. Того самого сукиного сына, что орал громче всех, смеялся как псих, бил морды с азартом и жил с таким рвением, как будто знал, что мало осталось. Он был нам как брат, как плеть, как корень, и когда его не стало — внутри будто вырвали кость. Подошли. Могила — скромная, без изысков, без ангелов. Просто крест, чуть перекошенный, как будто даже смерть не смогла его выпрямить. Фотка в рамке, где он улыбается, как будто все еще угорает над нами. Серый первым сорвал с головы кепку, промокшую до нитки, и встал рядом.