Шурка
Дверь была приоткрыта, сквозняк играл с краем ковра, будто подсказывал — торопись, Шурка, тебя уже ждут. Я вошел в дом, вжавшись плечами в себя, как будто пытался сбросить с себя все, что налипло на меня за день, но оно въелось в кости. Костян сидел на диване, вытянув ноги, в зубах сигарета, взгляд спокойный, но настороженный. Напротив, у окна, стоял Серый, с яблоком в руке, неспешно грыз, как будто было время. Оба разом глянули на меня.
— А ты, я смотрю, до сих пор ключ под коврик прячешь, — усмехнулся Костян, делая вид, что все нормально.
— Ну мент, ну серьезно, ключ под коврик, Саш, — весело добавил Серый, пожимая плечами.
Если бы у меня внутри сейчас не было чертовой воронки из холода, злости и жжения, может, я бы даже усмехнулся, подыграл. Но все было не смешно. Ни хрена. Я молча прошел внутрь, провел ладонями по лицу, как будто мог стереть с него то, что я видел. Но не стерлось. Ни одна гребаная деталь.
— Не, ну слушай… тебя прям совсем накрыло, — потянул Костян, вставая. — Мы просто… ну… разрядить хотели, а то ты ходишь, как будто сам себе могилу копаешь.
Я остановился посреди комнаты, глянул на них, как будто сквозь стекло. Серый снова откусил яблоко, громко, как выстрел.
— Это ж не из-за яблока, а? — с полуулыбкой кинул он.
Я выдохнул. Глубоко. И хрипло сказал:
— Леша не в тюрьме.
Яблоко застыло в воздухе. У Серого рука обвисла, а Костян сразу выпрямился, как будто током дернуло.
— Чего-чего? — с подозрением переспросил Костя.
Я сжал челюсти, скрипнув зубами.
— Я собрал все. Все бумаги, справки, запросы. Пошел туда, хотел забрать его. — Я сглотнул, горло было сухим, как пыльный подвал. — Ко мне вышел не он. Один тип, по документам — Леша. Но это не он.
Пауза.
— Подмена, — выдавил я. — Он уже давно, возможно, не там. Может, месяцами как на воле.
Костян выругался и вскочил, прошелся по комнате, потом остановился.
— Да ты шутишь, что ли? Леха бы нас сразу нашел. Он бы первым тебе морду набил — за погоны, за то, что стал частью этой системы.
Я усмехнулся без смеха.
— В том-то и дело. Не пришел. Не объявился. Ни письма, ни звонка, ни даже сраного намека.
Серый смотрел на меня, уже не жует, с лицом, которое я у него давно не видел. Настороженность, страх и злость в одном флаконе.
— Не захотел он нас видеть. Старые друзья ему больше не в тему. У него теперь есть новые. Те, кто вытащили его. Свое стадо.
Я сделал шаг вперед.
— И теперь он не Леха.
Они оба замерли. Я поднял взгляд, словно нож достал.
— Он теперь тот, чье имя шепчут на улицах. Кресты. Кровь. Страх. Он — Бешеный.
Комната потяжелела, будто стены начали дышать. Воздух сгустился, и даже лампа в углу будто потускнела.
— Ты уверен? — хрипло выдавил Серый.
Я кивнул. Медленно.
— Я видел его крест. На могиле Рыжего. Сожженные спички. Его почерк. Он был там.
Костян опустился обратно на диван, как будто ноги предали. Серый отшвырнул яблоко в угол, и оно глухо стукнулось о стену.
— Вот тебе и брат, — прошептал кто-то из них. Или, может, это я сам себе сказал.
Я выложил все. Не оставил ни щелей, ни полутонов, ни тех «может, не стоит», которые раньше держали язык за зубами. Рассказал, как Бешеный подмял под себя улицы, как его люди уходят от ментовских засад, как трупы находят. Рассказал, как я теперь ищу его не как друга, не как брата, а как преступника. Потому что это моя гребаная работа. Потому что, если я не поймаю его, то поймают меня — совесть, устав, чертово время, все, что я пытался вытравить из себя, но не вытравил. И да, я даже рассказал про Катю. Про то, что был у нее. Про то, как она встретила меня, будто я тень прошлого, и как дрожали у нее руки, когда я спросил, все ли у нее в порядке. И про то, что у Лехи есть сын. Мальчишка. Тот самый, черт бы его побрал, которого он даже не знает.
— Ты просто, блядь, сейчас перевернул мой мир, — первым сорвался Костян, глаза налились кровью, будто вены в голове лопнули от напряжения. — Какой еще сын, мать твою, Сань?! Почему мы об этом узнаем только сейчас? Какого, блядь, его хера?! — орал он, шагнув ко мне так близко, что я почувствовал запах его злости, мокрый, с привкусом табака и боли.
Я шагнул назад, руки вскинулись сами собой, не в защиту — в бессилие.
— Потому что она не хотела, чтобы кто-то знал! — заорал я, так, что у меня в голове зазвенело. — Она боится! Она не хочет, чтобы Леха узнал!
Тишина ударила по ушам, будто пуля в глухую стену.
— Сын… у Лехи сын… — повторил Серый, уже не человек, а статуя с лицом, в котором смешались ужас и удивление, как у ребенка, впервые увидевшего, как отец бьет мать.