Я прочистил горло, будто это могло стереть все, что между нами случилось в той чертовой кабинке на колесе обозрения. С тех пор мы не виделись. После поцелуя. После слов. После того, как она убежала, а я остался — как дурак, с бешеным сердцем и пустыми руками.
— Почему ты, блядь, всех знаешь, а я только наших? — услышал я за спиной голос Демина. Я повернулся, усмехнулся.
— Потому что я вырос не в Зареченске, а с Зареченкой, — сказал я, откинувшись в кресле.
Он фыркнул, покачал головой, снова налил себе. Я бросил еще один взгляд в ту сторону — но Алины уже не было. Только пустота, только холод.
Глава 28
Шурка
Все, теперь мой взгляд искал ее повсюду, будто глаза сами выучили контур ее плеч, эту походку — легкую, как будто идет по краю чего-то опасного, чтобы не оступиться. Я встал с места, осмотрелся через зал, где в воздухе стоял перегар, духи и ложная скорбь.
— Потерял кого-то? — хмыкнул Демин, налегая на коньяк. — Я скоро. — Кинул коротко и пошел сквозь толпу, плечами расталкивая галстучных, будто кто-то из них мне еще что-то скажет.
Глазами выцепил ту девчонку, с которой она стояла — молодая, приторно вежливая. Подошел.
— Привет. Алину не видела? — натянул улыбку, которая больше напоминала оскал.
— Привет. Прости, не видела. — с такой же улыбочкой ответила она, почти по-кукольному.
Я сжал челюсти. Сучка. Конечно видела. Стояла же с ней только что, подруга называется. Не мое дело. Пошел дальше.
— Алину не видел? — спросил у какого-то сержанта, тот только пожал плечами. П
роклятье. Меня уже било изнутри — не от злости, от той хреновой пустоты, которая жрет все, если вовремя не поймать. Я рванул к выходу, распахнул дверь. В лицо ударил холодный ветер — вечер уже, небо серое, как рожа у начальства по понедельникам. Глянул вперед. По тротуару шла она. В нежном розовом платье, совсем не к месту, обнимая себя за плечи — замерзла. Маленькая, хрупкая, чужая в этом каменном городе. Я догнал ее быстро, снял пиджак и молча накинул на ее плечи. Она вздрогнула, обернулась, и глаза ее метнулись в мои — и все, я пропал.
— Пойдем, я подвезу тебя, — сказал хрипло.
— Не нужно. Ты ведь не сам.
— Ясно, про Светку.
Я усмехнулся уголком губ, не удержался.
— Ты ревнуешь.
— Я говорила про твоего друга. И нет, я к нему не ревную тебя.
— А к кому ревнуешь?
Она закусила нижнюю губу. Черт, сразу заметил. И как же я хотел прижать эти губы к своим, взять их, как свое, как то, что мне давно положено.
— Мне пора домой, — выдохнула. Я сделал шаг ближе, взял ее за предплечья, мягко, но с силой, и наклонился, так что наши лбы почти соприкоснулись.
— Это они должны ревновать меня к тебе.
Потому что в моей голове только одна блондинка. В моих мыслях — только одна Алина. На моих губах вкус только одной девушки. И если уж быть откровенным, мой член пульсирует при виде только одной, которая каждый раз сбегает от меня.
Она вспыхнула. Щеки алые, глаза — злые и растерянные. Я ухмыльнулся.
— Отлично.
Хоть какая-то реакция, черт возьми. — провел носом по ее щеке, вдыхая запах, как будто жизнь без него уже не заводится. Слушал, как сбилось ее дыхание, как дрожит у меня под пальцами.
— Мне больно, когда ты говоришь так… — тихо, будто себе.
Я отстранился, посмотрел в глаза.
— Почему?
— Потому что первая любовь — она всегда такая. Болючая. Заседаючая. А потом, спустя много лет, ты сидишь в квартире с будущим мужем и думаешь… какая же она была — та любовь. Которой не суждено было вырасти в семью.
И вот тогда меня переклинило. Будто по сердцу провели проволокой с наждачкой. Я шагнул ближе, прижал ее к себе, вжал руками в спину и поцеловал в шею — не быстро, не жадно, а так, как будто хотел вгрызться в ее кожу, чтобы остаться под ней навсегда.
— Не говори так. Я не вижу никакой, мать ее, жены в своей жизни, если это не ты.
— Саша, мы не можем быть вместе, — дрожащим голосом сказала она, ногти вонзились в мои плечи.
Дышала тяжело, будто воздух стал густым, как вода. Я держал ее, прижимал, словно боялся, что отпущу — и она исчезнет. Целовал в шею, вдоль линии челюсти, в самый угол губ — туда, где дрожь рождалась.
— Мы не можем, чтобы кто-то узнал о нас, — прошептал я в ее кожу, впитывая запах, знакомый до озноба. — А это уже совсем другое.