— Ты понятия не имеешь… как давно я тебя хочу, — выдохнул я, сам не веря, что сказал это вслух.
Она расстегнула мне джинсы, спокойно, деловито, и я слегка спустил их, давая ей место, давая себе шанс на безумие. Она провела рукой по всей длине — через ткань, медленно, будто отмечала каждый сантиметр, будто проверяла, с чем ей предстоит иметь дело. Я откинул голову, застонал, не сдерживаясь, потому что сдерживаться было уже нечестно. Она приникла к моей шее, поцеловала туда, где обычно болит от напряжения, и прошептала:
— Впервые вижу тебя таким.
— Ты меня сломала, — хрипло сказал я, и не было в том слабости, только чистая правда, которая сдирает кожу.
— Я сломала лейтенанта? Серьезного мужика? — усмехнулась она, и я тоже — коротко, с теплом, которое рвет изнутри.
Но в следующий миг снова застонал, когда ее ладонь скользнула под ткань, на голое, медленно, властно, как будто забирала себе. Я следил за ее пальцами, потом за глазами — и в этих глазах была победа, огонь, голод и тень. Я потянулся, поцеловал ее, жадно, как утопающий, потому что дальше уже некуда.
— Не мучай меня, — простонал я, и это было почти мольбой, и она это знала. Закусила губу, будто размышляла, но я не дал ей думать. Я рванул ткань с ее бедер, сдернул, как бумагу, поднял ее за талию, почувствовал, какая она горячая, легкая, и медленно опустил на себя, как будто не ставил, а вплавлял. Она тяжело дышала, уставилась в никуда, рот приоткрыт, пальцы вцепились мне в шею, будто я — ее единственный якорь в этом мире. Я вошел в нее не сразу, только наполовину — и даже этого было достаточно, чтобы все вокруг почернело от напряжения. Ее вторая рука уперлась в запотевшее окно, и когда она двинулась и села полностью, я застонал вместе с ней, нераздельно, будто голос был у нас один на двоих. Я рванулся к ее губам, вцепился, как будто хотел остановить эту бешеную реальность хоть на секунду, но нет — нас уже несло, и назад мы не вернемся.
Она сидела полностью, вся, охватив меня теплой дрожью изнутри, и я почувствовал, как в голове начинает звенеть, будто туда ударили ломом. Ее тело двигалось медленно, как будто отмеряя по сантиметру мое самообладание. Я держал ее за талию, за спину, за все, за что мог уцепиться, потому что иначе бы просто сорвало крышу. Машина скрипела под нами, будто жаловалась, но это было уже не важно — важны были только ее движения, это трение, это влажное скольжение, это нарастающее сумасшествие между нашими телами.
— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь… — вырвалось у меня, низко, глухо, почти угрожающе, потому что я чувствовал, как превращаюсь в другого.
Она только зашептала мне в ухо, сквозь тяжелое дыхание, будто подливала масло в пламя: — Я хочу, чтобы ты потерял контроль.
— Поздно. — Я вцепился в нее, вжался, и начал двигаться сам, снизу, резко, точно, будто отбивал внутри нее ритм, понятный только нам двоим.
Она стиснула губы, выгнулась, как струна, прижалась, ногтями в кожу, больно — но я хотел этой боли. Я глядел на нее в упор, в лицо, в глаза, в рот, в эти полуоткрытые губы, которые были ближе, чем все в этом мире.
Она всхлипывала, двигалась все быстрее, и каждый ее рывок — как ток через позвоночник. Я почувствовал, что теряю ориентацию, теряю голос, время, даже имя свое — остался только этот миг, это движение, этот жар. Ее рука соскользнула с окна, оставив на стекле пот и след — как отпечаток призрака. Я поймал ее за подбородок, посмотрел ей в лицо.
— Этого ты хотела. — Да… — выдохнула она, еле слышно.
Я толкался в нее все сильнее, будто хотел загнать в нее все, что держал внутри все это время: тоску, злость, страх, нежность, что рвалась наружу, как дым из трещины. Мы оба дышали тяжело, хрипло, будто убегали, будто нас преследовало что-то большее, чем мы могли вынести. Она опустила лоб мне на плечо, и я чувствовал, как дрожит ее спина, как сгибаются пальцы, как вжимается в меня всем телом, и тогда я понял — она такая же, как я. Сломанная, злая, голодная. Моя.
Когда она начала задыхаться, когда ее движения стали прерывистыми, почти срывистыми, как у сорванного с цепи зверя, я только сильнее вжал ее в себя, шепча ей на ухо, бессвязно, горячо, между зубами:
— Вот так… вот… не останавливайся…
Она дрожала на мне, горячая, хриплая, мокрая. Дыхание у нас уже не синхронизировалось — каждый вздох был как рывок, как судорога. Я чувствовал, как мышцы на ее спине дергаются от напряжения, как пальцы скользят по моим плечам, будто ищут, за что схватиться, чтобы не провалиться. Я держал ее крепко, мертво, будто она могла исчезнуть — а она двигалась, и каждый ее наклон, каждое скольжение по мне было пыткой.