Я заходил глубже, дым становился жирнее, будто масло плавилось в воздухе, сквозь него уже не видишь — только чувствуешь, слышишь, догадываешься. Я двигался почти вслепую, наощупь, шаг за шагом, как зверь, по бетонному логову. Сердце било так, что казалось — пульсация отдается в пальцах, в затылке, в зубах. И когда я уже почти выдохнул — впереди, в серой каше, как в адской парилке, медленно вышло дуло. Просто так — из облака, как призрачный палец. Я среагировал инстинктом, без мысли — выбил пистолет своим, по дуге, с разворотом, он вылетел в сторону, тело за ним исчезло в дыму, и я остался наедине с глухим эхом, с тревогой, с пустотой. Я кружился, пистолет в руке, пальцы на пределе, глаза рыщут, ни хрена не видно — будто дерусь с воздухом, с паром, с тенями. И тут сзади налет — что-то сбило меня, вес, удар, падение. Я падаю на спину, пинаю, что есть силы, попадаю в лицо — чувствую кость, чувствую, как срезал что-то, но тот не сдается. Кулак летит в живот, уходит в поддых, из легких вырывается воздух, а из руки — пистолет. Он отлетает в сторону, я перекатываюсь, на ощупь ищу ногой, пяткой, почти ползу, и только отхожу — дым развеивается, будто кто-то открыл окно в преисподнюю, и через это серое марево я вижу — угол, с которого можно зайти. Я выхожу — резко, с рычанием, с поднятой рукой, готов ударить первым, пока не поздно — и замираю.
Просто останавливаюсь. Рука падает, как камень в воду. Я дышу часто, громко, сердце падает вниз — туда, где страх живет.
— С реакцией надо поработать, Шурка. Мент, как-никак, — голос знакомый до боли.
— Леха… — выдохнул я.
Он стоял напротив. Такой живой, такой конкретный, будто вынырнул из сна. И в то же время — чужой. Не тот пацан, с которым мы прыгали через гаражи, не тот, с которым делили хлеб, долю, кровь. Нет. Это был другой. Высокий, в черной водолазке, в длинном черном пальто, будто вор из карт, золотая цепь, взгляд тяжелый, как кувалда. Не улица. Не подвал. Не наш.
— Можно и так, — хрипло сказал он, губы скривились в кривой усмешке, — но я теперь предпочитаю кликуху. Бешеный.
— Да… Ведь Леха погиб. Пять лет назад. И это не ты, — голос мой сорвался, я прочистил горло, но боль осталась.
— Тот был другим. Лучшим другом. Тем, к кому приходишь — и дверь открыта. Тем, кто за тебя влезет в любую яму. Тем, кто был семьей. А не крысой, что передо мной.
Он сжал челюсти. Лицо его дрогнуло.
— У тебя… прима упала. Сказал он кивнув мне под ноги где лежала сигарета.
Я взглянул на нее в растерянности, а потом на него.
— Обычно наклоняются и поднимают ее.
Я вскинул бровь, не понимая что за чушь он несет.
— Верно, Саш. В точку попал. Я та еще крыса. Знаешь, почему? Потому что крысы ненавидят котов. Они охотники. А однажды один такой "кот" другу крысы лапой наступил. Прямо на хвост.
— Ты забыл сказать, что этот "кот" обещал тебя вытащить. Что пять лет собирал бумаги, пробивал людей, лазил по дерьму ради тебя. А когда пришел — вместо Лехи там сидел амбал. Сидел — и ржал. Выставил меня идиотом. Вытер об меня ноги.
Он пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Получается, крысы не глупее котов. Сказал весело. Словно не было у нас ни крови общей, ни клятв на старой Зареченке, ни того вечера, когда мы оба стояли по колено в реке и обещали, что никто, никогда, ничто — ни барыги, ни мусора, ни бабки, ни зоны — не встанут между нами. А сейчас вот мы стоим. Два чужих. Братья по детству, а не по жизни.
— Это все из-за того, что я мент? — голос сорвался.
— Тебя на этом и заклинило? Или просто нашлись другие, поумнее, кто тебя вытащил раньше? И ты сразу переобулся?
Леха молчал, только челюсти скрипнули. Я пошел на него, пнул доску — гулко, чтобы вылетела, чтобы хоть что-то треснуло, раз внутри уже все сгорело.