Он захотел подойти поближе, но женщина пошла вперед и шла, пока не остановилась возле детей, игравших у подножия крутой, высокой лестницы. Он заволновался, вглядываясь в незнакомые детские лица, ища и не находя среди них себя — маленького. Но женщина уже окликнула кого-то, и девочка с двумя толстыми темными косичками подбежала к ней.
Он услышал наконец ее голос, женщина сказала: «Пойдем домой, доченька». И ему стало жаль себя оттого, что с ним никто больше не говорил так — ласково, мягко.
Женщина обняла девочку за плечи и повела вверх по лестнице. Стараясь не упустить их из виду, он все дальше запрокидывал голову, пока не закашлялся, захлебываясь воздухом.
Светлый летний двор исчез. Некоторое время он лежал, медленно возвращаясь из сонного тепла в холодную зимнюю ночь. Не зажигая света, протянул руку, взял со стула стакан воды, глотнул, чтобы отбить кашель, и вдруг подумал: как славно, что этот давний сон снова посетил его. Как светло там, где все осталось так, в далеком детстве, где были привычные, понятные люди, где его любили и ничего не требовали взамен.
Он повернулся на бок, закутываясь в одеяло, пытаясь вернуться в сон, увидеть, что стало дальше с женщиной в голубом платье, но невесть откуда взявшаяся нервная дрожь волнами расходилась по всему телу и мешала уснуть. Вдруг он вспомнил про книгу, которую накануне, к сожалению, пришлось вернуть хозяевам. Там описывались жизнь в тюрьме, следствие, лагеря.
Как только люди могут выдерживать такое? Пожалуй, в прошлом веке было легче. Мысль его тронулась вспять и, пройдя прошлый век, погрузилась в Средневековье. Тут самое время было начать, подобно герою книги, строительство своего Замка (эта идея автора ему особенно понравилась: Замки были по его части). Мысленно возводя стены (это самое важное), он не забыл отвести в просторном внутреннем дворе место для конюшен, выкопать погреба для хранения запасов на случай длительной осады и приступил к проектированию самого здания.
Оно будет белым, как у Людовика II Баварского. Сумасшедший замок сумасшедшего короля… И просторным, чтобы можно было приглашать много гостей…
И в зале на втором этаже пол и потолок надо сделать из специальных пород дерева, для резонанса. Ведь там будет стоять орган, и рояль, и достаточно места для оркестра, и можно будет устраивать какие угодно концерты.
…а на первом этаже будут пировать вассалы мои верные рыцари будут сидеть за длинными столами и пить мое здоровье пока художник будет рисовать мой портрет и портрет моей прелестной молодой жены с младенцем на руках…
но ведь…
нет-нет там в Замке будет можно и жену
и детей
призрака тяжкого недуга там не будет
там он будет здоров…
а когда кого-то из его друзей арестуют,
он сможет выставить отборную хорошо
обученную армию
и как они задрожат и попрячутся
за занавесками
когда я поведу в бой моих рыцарей
когда мы поскачем по темному выбитому
асфальту
пересеченному трамвайными рельсами
между одинаковыми убогими серыми
домами воздвигнутыми в честь победы
равенства
ЛЮДИ НЕРАВНЫ — мы
напишем этот девиз на своих знаменах
ибо не бывает талант равен бездарности
а умному не о чем говорить с глупцом
людям нужна доброта
это правда но…
Он перевернулся на спину и чуть приоткрыл глаза. В сумраке комнаты, казалось, плавал вчерашний табачный дым. Плотные шторы на окнах слабо просвечивали. Это означало, что снаружи уже начался день, обещающий шумную суету давно немилого квартиранта, еще не проснувшегося там, на кушетке в углу, толпу его чокнутых гостей, ставший уже привычным скандал с верхней соседкой, кастрюлю застывшего вчерашнего супа, оставленного с вечера матерью.
Он попытался оттянуть начало этого гнусного дня и, прикрыв глаза, додумать до конца недоснившийся сон.
…яркий цокот копыт по мостовой
испуганные лица прохожих
серебряные кольчуги всадников
шелковый плащ за плечами…
Он вздрогнул от неожиданного, резкого звонка в дверь. Придется встать. Отпирать дверь — его обязанность. Тот, что спит на кушетке в углу, делает вид, что не живет здесь, и к дверям старается не подходить. Застонав, он сел и, не открывая глаз, потянулся за одеждой. Звонок снова задребезжал, требовательно и тревожно, и он подумал: «О, Господи, будет ли в этой жизни покой?»