Выбрать главу

Дмитрий Стахов

Генеральская дочка

«…но странное чувство омрачало мою радость».

А. С. Пушкин

1

Весна случилась ранняя, после февральских морозов начались оттепели, пошли пасмурные, дождливые дни, потом – ударило солнце. Снег к началу апреля оставался только в лесных оврагах. Влажная земля казалась разъятой. Запах жирных, готовых удариться в рост клейких молодых побегов пьянил. А когда земля высохла, в семье отставного генерала Кисловского случилась трагедия: погибла жена его, жившая до замужества в доме Ильи Петровича на правах репетиторши Маши, генеральской дочери от первого брака.

Репетиторша приглашалась в первую очередь как специалист в математике, но знала ее слабо. Маша решала практически любое уравнение быстрее и, бывало, подробно расписывала репетиторше промежуточные этапы, в своих решениях их обычно опуская, сразу выходя к результату. Репетиторша также – о чем свидетельствовали привезенные ею бумаги – якобы знала и английский, но для занятий языком пришлось приглашать пожилую даму, тетку известного журналиста-международника Цветкова, жившую на покое в деревне по ту сторону реки. И посему, выезжая на общем развитии, репетиторша занималась с Машей основами психологии, литературой, рисованием, лепкой, танцами. В танцах она была мастер. Могла кружиться легко, без устали. Это очень нравилось Илье Петровичу. Еще ему нравилось наблюдать за занятиями: Маша с репетиторшей сидели рядышком, свет лампы с зеленым абажуром, шуршание страниц, животик уже слегка выпирал. Потом Илья Петрович отослал Машу учиться в Англию, в девчачью школу Талбот в Борнемуте, а у репетиторши родился Никита. Братика Маша увидела только во время рождественских каникул. Он был краснокожим, с лазоревыми огромными глазами, источал аромат свежего хлеба, его хотелось потискать, прижать, поцеловать.

Илья Петрович удивлялся и радовался Машиной расположенности к своей жене. Он опасался обратного, но, видимо, в бывшей репетиторше было что-то располагающее, что-то притягательное не только для такого, как Илья Петрович мужчины, но и для ершистого в общем-то подростка Маши. Самостоятельного. Уверенного всегда в своей правоте. Что было, кстати, чертой наследственной.

Также Илью Петровича волновало, как бы Маша, воспитанная в продуманной строгости, не инфицировалась за границей вольными взглядами, того хуже – либеральными, в их европейском изводе идеями, от которых генерал Кисловский, обостренный государственник и сторонник сильной руки, дочь охранял. Но Маша оставалась такой же, как прежде, уважительной, послушной. И – никакого либерализма.

Она все так же любила, чтобы именно отец расчесывал ее красивые, длинные русые волосы. Пока Илья Петрович управлялся с гребнем, Маша рассказывала о жизни в школе, о том, как брала уроки управления парусами, и что было бы здорово, если бы купили ей небольшую парусную лодку. И на следующие каникулы, зимой, лодка уже стояла в генеральском эллинге. Да не одна: Илья Петрович сразу купил и яхточку класса «кадет» для регулярных упражнений и красного дерева, восстановленный до идеального состояния одним умельцем, вывезенный еще в качестве трофея из Германии швертбот, вещь уникальную, антикварную, с бронзовыми блочками и уточками, с бронзовым унитазиком, с бронзовой же табличкой, подтверждавшей, что некогда швертбот принадлежал гауляйтеру Тюрингии Фрицу Заукелю, повешенному, кстати, в Нюрнберге, и это – повышало стоимость швертбота более значительно, чем все его достоинства, нежели каютка, в которой был кожаный диванчик, раскладывающийся в двуспальное место, секретерчик и прочее-прочее.

И, приехав домой весной, Маша целыми днями пропадала на воде, отдавая предпочтение все-таки яхточке. Швертбот был велик и излишне пафосен. Маша осмотрела его придирчиво и решила про себя, что на нем отправится в самое важное плавание. Потом. Когда придет время.

На борт «кадета» Маша соглашалась брать только мачеху и братишку, всем прочим, включая Илью Петровича, отказывая. Маша объясняла отказ тем, что лодка-де мала и пассажиры могут затруднить управляемость. Илья Петрович мягко интересовался – разве Машина мачеха и братишка не пассажиры? – но Маша вместо ответа хлопала ладошкой по довольно объемному животу генерала, и тот, смущенно улыбаясь, давал слово, что с завтрашнего дня обязательно займется гимнастикой, сядет на диету, бросит курить, а пить будет только красное сухое вино. И, конечно, ничего из обещанного не выполнял.

На следующее лето Маша ходила на своей лодке уже вдвоем с Никитой. Затянутый в спасжилет Никита выглядел комично. Он прилежно выполнял роль матросика, а когда Никите исполнилось пять, Маша, взяв в свои руки шкоты, впервые доверила управление брату. Никита даже сумел пойти в лавировку и был очень этим горд.

Волосы Маши были уже подстрижены коротко, но каждый раз Маша улетала в школу со все большей неохотой. И тут такая беда!

Получив известие от отца, Маша сразу отбыла из Соединенного Королевства. Путь оказался тяжелым, непростым. От Борнемута на такси – до железнодорожной станции, на поезде – до Лондона, там – на такси до аэропорта Хитроу, где выяснилось, что заказанный из школы Талбот билет бизнес-класса авиакомпании «Аэрофлот» отдан другому пассажиру, и Маша полетела на «Люфтганзе» до Мюнхена, где почти на летном поле пересела вновь в «Люфтганзу» – до Санкт-Петербурга, оттуда – так как из северной столицы до нужного ей областного центра самолеты не летали – до Москвы, на такси – до аэропорта Быково, далее – Як-42 до областного центра, там взяла машину, сказала шоферу, согласившемуся отвезти до центра города, но запросившему слишком много – до дома отца, остановить у здания администрации. Вышла. Над нею были колонны, прямо перед нею – тяжелая дверь. Милиционер, было напрягшийся, увидев Машу, расслабился: такие голубые глаза, словно кусочек неба! Милиционер, будто бы узнав, с легкой улыбкой козырнул. Маша кивнула в ответ и подошла к стоявшим неподалеку возле своих машин водителям начальников.

– Я дочь Кисловского Ильи Петровича. Кто-нибудь отвезет меня домой?

Водители переглянулись.

– Я отвезу, – сказал один из них, средних лет мужчина в белой рубашке, отстегнул от брючного ремня мобильный телефон, набрал номер.

– Захар Ионович, тут дочери Ильи Петровича надо помочь. Да. Конечно. Хорошо. Передам.

Он пристегнул телефон к ремню и сказал Маше:

– Вон тот «круизер»!

– У меня чемодан. И сумка.

– Где?

Маша указала на привезшую ее машину.

– Сережа! – Мужчина посмотрел на одного из водителей, самого из них молодого. – Принеси…

Мужчина в белой рубашке, водитель заместителя председателя областной администрации, хорошо знал Машиного отца. Отзывался о генерале с почтением. Вспоминал заслуги Ильи Петровича. И искренне печалился по поводу постигшего генерала горя.

Маша всю дорогу молчала. Ее глаза, прежде сухие, по мере приближения к дому наполнялись слезами. Губы подрагивали. Она боялась сказать слово: она бы разрыдалась сразу, а рыдать в машине какого-то Захара Ионыча, которой управлял пусть такой добрый и услужливый дядька, ей совсем не хотелось. Вот под колесами знакомо заскрипел гравий, они въехали в открытые ворота, но из дома вышел только младший Хайванов, Лешка, один из живших в доме Ильи Петровича племянников генеральского помощника, отставного прапорщика Шеломова, и сказал, что все на похоронах. Передав Лешке чемодан и сумку, мужчина в белой рубашке вернулся за руль и помчал Машу на сельское кладбище, у деревни Загрязье.

«Круизер» остановился, Маша спрыгнула на землю и почувствовала, как она пружинит. Стоявшая на взгорке церковь сверкала новой крышей, старые стены, недавно оштукатуренные, слегка кривились наплывами. Крест играл золотом. Выпрямленная ограда кладбища блестела темно-зеленой краской.

Свежая могила была на самом краю кладбища. Черные костюмы, черные платья. Облачение священника выделялось на фоне цветущей сирени. За кустами начинался обрыв к реке. Илья Петрович стоял между старым другом своим, также – отставником, полковником Дударевым, и помощникомадъютантом, бывшим старшим прапорщиком десантного батальона Шеломовым. Русая голова Никиты. Генерал закрывал лицо большими сильными ладонями, плечи его сотрясались. Шеломов наклонился к Илье Петровичу, и тот обернулся: бледность и красные глаза.