Глава 1. Остров смерти
«Обмен Разумов — грязное дело!»
(Роберт Шекли)
Лес шумел всю ночь. Циклон раскачивал мокрые ели, ливень хлестал по старым корягам, потоки дождя заливали одинокий остров и приземистый купол посреди него. К утру непогода улеглась и перестала будоражить заболоченное озеро.
Было тихо. Под слоем земли и бетона, в одной из подземных комнат, возле зеркальной стены устроился человек с мольбертом. Художник разглядывал свое отражение в зеркале: силуэт, голову, твердо очерченное лицо. С таким отстраненным интересом изучают чужие фото. Он сменил кисть, взял немного краски и подправил автопортрет, придавая изображению большее сходство.
— Довольны?
Собеседник внезапно вошел через раздвижные двери. Зеркало искоса отразило и этого — низенького, подвижного, словно белка.
— Нет. Картина мне не удалась. Мне сейчас ничего не удается. Похоже, но не отражает внутренней сути. Дешевая поделка в самом полном смысле.
— Ерунда, к черту неприятие. Воспринимайте себя целостно, в зеркале вы, ваш собственный облик в силу сложившихся обстоятельств… А портрет этот, Тони… знаете, он очень хорош. Спалите-ка его на всякий случай. Допишите до конца, раз мазня вас развлекает, а потом бросьте в мусоросжигатель. Нам лишние улики ни к чему.
Живописец отложил кисть и криво улыбнулся.
— Я до сих пор не могу понять, как со мною проделали это. Послушайте, Феликс, скажите мне правду — как?
— А разница есть? Лишнее знание — лишняя скука. Детали не нужны. Главное, результат очень хорош, вы несомненная удача эксперимента.
— Я ведь смогу позже вернуться в прежнее состояние?
— Конечно, легко вернетесь, если захотите. У обратной манипуляции и своя цена, и своя технология.
Тони воззрился на Феликса, пытаясь найти хотя бы легкие признаки лжи. Их не было, чужое лицо выглядело добродушным и честным, поза — естественной и чуть небрежной.
— Хорошо, не будем об этом. Лучше сознайтесь, зачем вы ходите следом за мной?
— Хожу следом? Я просто бродил по дому, потом выбрал пустую комнату, чтобы в ней посидеть. Зашел сюда неудачно. Иногда меня нестерпимо тянет избавиться от компании Кота и Вильмы. Жизнь взаперти почему-то вызывает у меня нелюбовь к людям.
Собеседники замолчали, не зная, как продолжить разговор. Феликс осторожно попятился, словно бы не желая подставлять под удар беззащитную спину. Мягко отъехала в сторону дверь, и он ретировался с непринужденной ловкостью.
Оставшийся на месте Тони подождал, пока тот, другой, уйдет подальше, тоже вышел и в одиночестве прошагал а конец коридора.
— Это я, Тони Лейтен. Сними блокировку, Кот.
За бронированной дверью оказался еще один коридор, а там — полки вдоль стен, запечатанные ящики, выключенный компьютер на маленьком столе, рядом универсальный измеритель, упакованный в прозрачный футляр и забытая баночка с засохшей пастой.
— Хлам развелся.
Хмурый брюнет, со странным прозвищем Кот, техник с потугами на лидерство, перевел на товарища взгляд воспаленных глаз. Его усталость уже сделалась привычной как неизлечимое недомогание, с которым постепенно свыкаются.
— Вещи собираются сами собой, когда перегружен утилизатор. Этот мошенник Феликс после эксперимента переломал все лишнее. Не вызывать же сюда мусорный фургон? Можно, конечно, просто вытащить весь этот хлам на поверхность, и сбросить его в болото.
— Лучше оставить все, как есть.
— Конечно, парню ведь все равно, — насмешливо отозвался техник и ткнул пальцем в угол.
Тот, которого звали Тони, подошел поближе и склонился над продолговатым предметом. Предмет походил на гроб с выпуклой крышкой. Прозрачная выпуклость позволяла разглядеть голого человека с безмятежным лицом, окутавшую его субстанцию, детали оборудования и сложную внутреннюю поверхность саркофага, повторяющую общие контуры тела.
Тони Лейтен не без брезгливого интереса рассматривал все содержимое разом.
— Что ты чувствуешь? — спросил его любопытный Кот.
— Не знаю. Говорят, некоторые видят во сне себя со стороны. Душа смотрит на спящего, но не может вернуться туда, куда положено. Если бы не мое новое тело, я бы тоже подумал, что попал в разновидность кошмара.
— Это все?
— Есть еще кое-что интересное — например, получив его оболочку, я вдруг понял его родной диалект. Мне кажется, у меня теперь его почерк.
— А картины, имена, воспоминания?
— Почти ничего. Понимаешь, моя личность не изменилась — почти нет чужих воспоминаний, только чужие навыки. Я могу говорить и писать на его родном языке, но не помню, как все это выучил. Кстати, как он?
— Дрыхнет мирно и глубоко.