— Может оклематься сам по себе?
— Нет. Если душа бедняги нас сейчас слышит, то, должно быть, молится о благополучном исходе предприятия. В самом деле, если ты не вернешься из Элама, ему придется вечно прозябать под крышкой.
Тони вздохнул.
— Кома или окончательная смерть — какая, к черту, разница?
Кот принялся излагать свои теории:
— Все дело в шансе. Покуда остается хоть крохотный шанс пожить еще, люди за него цепляются.
— Ты думаешь, он понял и принял бы такое?
— Не знаю. Помнишь, каким мы нашли его?
— На дне жизни. В роли сторожа при зоопарке — он там улыбался и кормил ежей, после того, как выкарабкался из клиники для душевнобольных.
— Если бы не знал точно, никогда бы не поверил, что брат такого растения — большая шишка.
— Что тебя удивляет? Чисто анатомически — у обоих нормальный мозг. Они братья-близнецы, просто второму сильно не повезло в жизни. Ты хорошо помнишь их мать — эту шикарную стерву?
— Немного. Я был тогда ребенком.
— Я тоже, но записи ее культовых ролей лежат в Сети. Девушка оставалась секс-символом, пока не постарела так, что увядание не могли скрыть никакие хирурги. Оба парня — дети от ее предпоследнего брака. Один парнишка оказался умником и стал наследником матери. Второго прибрали в психушку, но временами выпускали — он слыл довольно тихим пациентом. Бывшая красотка постепенно отошла на второй план, но доживала шикарно, если под шиком иметь в виду все, что можно купить за деньги. Умерла совсем недавно, по слухам, от склероза конечностей. Сынок, тот, что рос нормальным, живет сейчас в Эламе и сделал там карьеру. Его брат лежит у нас в «гробу», в моем теле. Я стою перед тобой в заемном теле несчастного.
Кот расхохотался.
— Странно, что мы оба стали много болтать.
— Конечно. Пришлось вызубрить кучу всякой ерунды. Я ведь не хочу оказаться пойманным и, к тому же, должен отработать деньги. К тому же, после переноса я не уверен, что с моей памятью все в порядке.
Техник задумался.
— Мне не нравится Новаковский, — нехотя сказал он. — Доктор не из нашей компании. Ты веришь в то, что он не виляет?
— Феликс очень хорош как медик.
— Я не про то. Просто, у меня странное чувство и довольно неприятное. Иногда мне мерещится, что эксперимента не было вовсе, и меня дурачат все — и ты, и Феликс.
— Брось.
— Я-то могу о себе позаботиться. Но мне кажется, что ты, Тони, рискуешь съехать мозгами.
— Ерунда. Мое сознание сейчас работает великолепно — восприятие стало четким, поразительно объемным. Яркие краски, каждый звук слышится отчетливо…
— Вот это мне и не нравится. Слишком похоже на мечты идиота.
— Через две недели я вернусь в собственную шкуру.
— Конечно, желаю тебе уцелеть, компаньон, к тому же, сам очень хочу, чтобы все обернулось удачей. Только мне не верится, что дать человеку новое тело можно по дешевке. Калеки, некрасивые женщины, больные старики — все бы они только этого и хотели бы. Такая штука все равно, что бессмертие задарма.
Тони хмыкнул и отвернулся. С минуту он внимательно рассматривал лицо спящего в саркофаге. Стекло с внутренней стороны слегка затуманилось.
— Ты ведь понимаешь, что это не навсегда?
— Ты опять о своем?
— Да все о том же. Феликс говорит, что хотел легально зарегистрировать свое открытие, но в последний момент испугался. Дело в сроках — понимаешь? Я могу пробыть в чужом теле только полгода. После этого начнутся необратимые изменения, мое сознание растворится в этой оболочке как кусок сахара в чашке с чаем. Я перестану быть собой. Не понятно, что получится в результате, но мне, конечно, не хочется и пробовать. Наш расчет строится на том, чтобы обернуться гораздо быстрее. Две недели — и конец. Поэтому никакого бессмертия, друг. Чужую шкуру можно только примерить, но нельзя украсть навсегда.
— Знаю. Вот в этом и загвоздка.
— Какая?
— Если Феликс очень точно определил безопасный срок, значит, этот срок он на ком-то проверил. Не удивлюсь, если наш друг уже в розыске, и не только у интерпола. Ему нужны деньги наличными, чтобы смыться и доработать свой агрегат. Феликс пойдет на все, чтобы сохранить секреты, и, к тому же, трусоват, значит, склонен к панике или перестраховке.
— На что намекаешь?
— Я бы, до твоего возвращения, посадил парня в кладовую под замок.
Тони задумался.
— Не надо, он обидчив как всякий зазнайка. К тому же, мы специально сняли этот дом, вместе со старыми сооружениями, лесом, болотом и прочим барахлом. Внешний выход заперт, подъемник отключен, ключ только у тебя, и никому не уйти наверх, если, конечно, ты не начнешь выпускать на волю кого попало.