Так, значит…
— Браво, Шерлок, — скривился бес. — Зря ты его на балу не прирезал, а такая возможность была… Но ты время-то не теряй, утром эта семейка в Нимию едет.
Комната встретила меня тишиной и покоем. Видимо, провалялся я немало, все уже успели отметить и отметиться. Дирг бессовестно храпел. Я испугался, что рядом окажется графиня Норман, славящаяся чутким сном, но, очевидно, они решили не торопиться. А может, просто устали от турнира. Кто их знает. Нравы у ангадорской аристократии свободные. Сабли лежали у меня на кровати — похоже, перенесли. Достав из шкафа мешок, молясь всем богам, чтобы петли не скрипнули, я убрал в него все свои вещи, а также в отдельное отделение запихнул дневник, а в другое — перья и чернильницу. Блажь, конечно, но в последнее время я не представлял себя без этой привычки. Когда вещи были сложены, сабли захлестнуты за спиной, на пояс приторочены кинжалы, я накинул на голову плащ, оглядел комнату и вышел в коридор. Не люблю прощаться. Прощания обязуют выражать сожаление о предстоящей разлуке, а когда не говоришь этих слов, то сохраняется ощущение, что скоро вернешься и встретишься с оставшимися за спиной друзьями.
Спускаясь по лестнице, я услышал пронзительный свист… и впервые в жизни мне удалось перехватить это летящее перо. Старик-смотритель кивнул мне, кивнул и я, на том и разошлись. Ночь встретила меня, распахнув темные объятия. Но я не спешил к воротам. Завернув влево, направился к длинной характерной постройке — конюшне. Но на подходе меня не встретил удушающий запах аммиака и мокрого сена, магия была и здесь. Нужное стойло я нашел быстро, а вот его обитателя узнал не сразу. Шурка тут явно не только жрал да спал. Теперь он был могуч, как северный скакун, мышцы бугрились и перекатывались.
— Старый друг, — прошептал я.
Конь тут же проснулся и хотел было заржать, но я вовремя схватил его за морду. Тот успокоился, и мы встретились взглядами. В огромных черных глазищах отразился оттенок радости, вскоре сменившийся печалью. Конь был очень умен…
— Не скучай, — прошептал я, поглаживая его бок. — А когда придет Колдунья, встреть ее, как меня. И смотри не налегай на яблоки и заботься о Диане. Кстати о малышке…
Зайдя в стойло, я вынул конверт с запиской и положил его в нишу в заборе. Нейла всегда страдала шпионскими штучками, и пока она еще не ушла в декрет, мы использовали эту нишу для обмена сообщениями. В конверте, который надлежало вскрыть, когда Диане исполнится восемнадцать и она отправится в Академию, лежал амулет, отданный мне наставником. Так он мне, если честно, и не пригодился. А еще я положил записку, в которой написал то, что пишут все при расставании с близкими людьми.
Обняв на прощание Шурку, ткнувшегося мордой мне в плечо, я вышел прочь.
Гизмо
Вот ведь не успокоится этот шкет! Все ему что-то надо. Именно такие мысли овладевали стариком, когда он спускался с жилого этажа вниз, где звенел колокольчик, оповещающий хозяина о позднем посетителе. И хотя дверь была заперта, но у одного разумного имелся свой ключ. Так оно и оказалось: за барной стойкой сидел Ройс и с каким-то странным блеском в глазах смотрел в окно.
— Дядько, — прошептал он, будто охотник, боящийся спугнуть дичь, — ты слышишь?
Гизмо остановился и прислушался. Но, кроме шелеста крон, гульбы ветра в траве, да еще разве что треска цикад, он так ничего и не разобрал.
— Что, напился?
— Обижаешь, — насупился Ройс. — Я вообще за подвальными принадлежностями.
— Вот оно как, — протянул старый. Уж он-то знал, что там у него парнишка в подвале держит. — Ну, дело твое. Хоть я и не одобряю. А будить-то меня зачем?
— Так я это… — Парень почесал затылок и запнулся. Так всегда было, когда он не знал, как выразить особо сложную мысль.
— Значит, уходишь? — догадался трактирщик.
Паренек кивнул.
— И что тебе на месте-то не сидится? — вздохнул Гизмо.
Тут Ройс внимательно на него посмотрел, а потом скорее для себя отметил:
— Так ты действительно не слышишь.