— Чем? — она усмехнулась. — Будешь подавать мне скальпель? Нет уж, иди.
— Хорошо. Тогда увидимся завтра.
Я вышел из медотсека, и двери с тихим шипением сомкнулись за моей спиной.
Коридор встретил меня полумраком и тишиной. Только где-то вдалеке гудели двигатели да изредка попадались андроиды, бесшумно скользящие по своим делам. Я побрёл в сторону своей каюты, чувствуя, как груз прожитого дня окончательно придавливает меня к полу.
17. Эмерик
Я с неуверенностью переступил порог столовой «Генезиса». На официальную часть, проходившую в одном из специальных отсеков, я не пошёл — просто не смог себя заставить.
Мне было тяжело терять людей, даже если я не был знаком с ними лично. Каждый раз, когда я стоял и смотрел на мёртвые тела в гробу, я вспоминал отца. Вспоминал, каким человеком он был. Честным, справедливым. Всегда поддерживающим меня. Он верил, что я и брат заслуживаем лучшей доли, чем он. И как мог, помогал нам. Ровно до того момента, пока его тоже не положили в гроб. А я стоял над ним и думал, как несправедлива жизнь. Но ничего не мог с этим поделать.
Я заставил себя не тонуть в очередном потоке рефлексии и осмотрелся.
Свет был приглушённый, синевато-серый — дежурный режим, в котором столовая обычно пребывала только глубокой ночью по корабельному времени. Ножки столов, судя по свежим царапинам на полу, временно раскрутили и сдвинули вместе, составив из них один длинный импровизированный помост в центре помещения. Стулья были расставлены неравномерно, без всякого протокола — кто-то сидел на них, придвинув вплотную, а кто-то просто стоял, опираясь на стену и задумчиво глядя в одну точку.
В центре этого составного стола на аккуратно сложенной чёрной ткани лежали шевроны второй штурмовой группы: нашивки с эмблемой подразделения, фамилиями, знаки отличия. Рядом — несколько личных вещей погибших, видимо, взятых из их кают. Простая, щемящая сердце экспозиция.
С удивлением я заметил на столах не только привычные бутылки с дешёвой синтетической бормотухой, которую солдаты гоняют едва ли не на всех кораблях (и что обычно пресекается патрулями помощников), но и несколько бутылок настоящего марсианского виски. Судя по этикеткам, очень старого, выдержанного. Такой алкоголь стоил целое состояние и был явно не по карману даже здешним солдатам. Значит, это распоряжение командующего.
Интересно, он сам употреблял спиртное или держал его только для подобных случаев? Что-то подсказывало мне, что Райхерт вряд ли нуждался в таких стимуляторах для расслабления. Скорее всего, эти бутылки годами пылились в корабельных запасах именно для таких моментов — когда почтить память павших хочется не только словами, но и чем-то настоящим, а не синтетической гадостью.
Я перевёл взгляд и увидел за одним из столов Лору. Она сидела чуть поодаль от основного скопления солдат, сжимая в руках стакан. Заметив меня, она призывно махнула рукой, и на её осунувшемся лице мелькнуло подобие улыбки.
Я направился к ней, лавируя между стульями и группами молчаливо пьющих солдат. Воздух в столовой был тяжёлым — смесь алкоголя, пота, горечи и невысказанной боли.
Когда я подошёл, Лора хлопнула ладонью по месту рядом с собой.
— Я рада, что ты пришёл, — сказала она усталым, но искренне тёплым голосом.
Я сел. Стул подо мной жалобно скрипнул, но выдержал.
— Ты была права, — признался я, беря со стола пустой стакан и крутя его в пальцах. — Мне тоже это нужно. Быть среди людей. Даже в такой момент.
Лора сделала глоток из своего стакана и, чуть поморщившись, ответила:
— Совсем не обязательно грустить, Эмерик. Не думаю, что они бы этого хотели.
— А чего бы они хотели? — спросил я, глядя на шевроны в центре стола.
— Чтобы о них вспоминали с улыбкой и теплотой. Это важнее показной печали.
Я кивнул, принимая её правоту.
— Для солдата вообще важно, чтобы его кто-то вспоминал. Или ждал, — сказал я, и в голосе невольно проскользнула горечь.
Лора повернулась ко мне. Её зелёные глаза смотрели внимательно, изучающе, но без той профессиональной отстранённости, что я видел в медотсеке. Сейчас она была просто женщиной — уставшей и потерянной, как и все мы.
— А тебя кто-то ждёт, Эмерик?
Вопрос застал врасплох. Я замер, чувствуя, как внутри неприятно сжалось.
— Нет, — ответил я честно. — Я один. И уже столетие не бывал дома.
Она не стала расспрашивать, за что я был ей благодарен. Вместо этого Лора просто положила свою ладонь на мою. Я успел заметить, что раны на её руках затянулись, остались лишь розоватые шрамы, которые тоже скоро исчезнут.