Её шпили безнадёжно терялись в облаках, а основание занимало площадь, равную среднему европейскому городу. Именно здесь, на Земле, строились корабли, способные пересекать целые звёздные системы. Даже на дальних подступах до меня докатывался глухой гул цехов: шипение плазменной сварки, удары гидравлических прессов, приглушённые фильтрами выкрики рабочих. Где-то в сердце этого металлического гиганта располагался генеральный штаб флотского сектора — место, где ежедневно принимались решения, от которых зависели судьбы миллиардов.
Звёздная верфь служила и земной опорой одного из трёх действующих орбитальных лифтов Солнечной системы. Готовые корпуса с её сборочных платформ подхватывали магнитные капсулы и отправляли вверх, к геостационарным докам. Там корабли получали маршевые двигатели, вооружение и остальное оборудование, необходимое для очередного прыжка в чёрную бесконечность.
Я запрокинул голову, вглядываясь в острые грани главного корпуса, и на мгновение забыл, ради чего вообще сюда приехал. Верфь оставалась странным символом всего нашего человечества — холодного, амбициозного и совершенно бескомпромиссного. Мы научились строить герметичные города на безжизненных планетах, перекраивать человеческую генетику, выращивать новые органы и отправлять флотилии к далёким звёздам, но при всём этом почему-то лучше всего на свете умели именно воевать.
По старой привычке я в третий раз за утро попытался пригладить непослушные тёмно-каштановые волосы. Они тут же вернулись в прежнее растрёпанное положение, но само движение немного помогло унять внутреннюю дрожь. Я поправил воротник белоснежного мундира и повёл плечами. Тяжёлые золотые эполеты с двумя звёздами неприятно давили на ключицы, жёсткий парадный пояс подчёркивал талию, а дорогие пуговицы вызывающе сверкали на солнце. Вся эта форма была рассчитана на то, чтобы производить впечатление на гражданских. На мне она сейчас ощущалась скорее как очень дорогая, идеально сшитая удавка.
Рукава опять оказались коротковаты — проклятая плутонианская длина рук. Даже после генетической коррекции организм упрямо продолжал напоминать, откуда именно я родом.
К косым взглядам я привык давно. Бледная кожа, не знавшая настоящего солнца, резко выделялась среди загорелых лиц местных рабочих, а двухметровый рост не позволял затеряться в толпе. В юности я был тощим и угловатым, как большинство людей, выросших на Плутоне. Низкая гравитация и постоянный дефицит калорий превращали нас в болезненно худые, вытянутые жерди. Уже на Земле флотские медики заставили меня пройти курс коррекции и нарастить мышечную массу. Не ради красоты — таковы были армейские стандарты. Но иногда в отражениях зеркальных поверхностей я всё ещё видел прежнего себя: худого мальчишку с непомерно длинными руками и острыми локтями, которому до сих пор было неуютно в этом новом мышечном каркасе.
В главном холле верфи меня встретил флотский минимализм, доведённый почти до абсурда. Правую стену занимала гигантская панель управления с мерцающими экранами и бесконечными строками данных. В центре пульсировала трёхмерная проекция Земли, окружённая графиками и диаграммами. Левую сторону холла целиком закрывали панорамные окна, за которыми открывался вид на внутренние доки. Под ярким солнцем там замерли громадные недостроенные корпуса будущих кораблей, больше напоминавшие обнажённые рёбра доисторических животных. В центре всего этого техногенного великолепия почти насмешливо устроилась небольшая зона отдыха с креслами-капсулами и голограммами новейших ионных двигателей.
Я пересёк зал, и тяжёлые форменные сапоги глухо отдавались эхом от гладкого пола. Возле лифтовых шахт сразу заметил Айзека. Он метался из стороны в сторону непривычно резкими шагами, то и дело бросая взгляд на панель управления.
Я молча остановился в паре шагов. Айзек заметил меня и резко развернулся.
— Капитан! Ну наконец-то! Вы вообще на таймер своего интерфейса пробовали смотреть?
Я поморщился.
— И я искренне рад тебя видеть, Айзек. Только умоляю, не ори.
— Не орать? Капитан, вы умудрились опоздать на закрытое совещание к самому Райхерту! Человек с его послужным списком наверняка маниакально помешан на порядке и дисциплине. Это же элементарная флотская логика!
— До начала ещё целых пятнадцать минут.
— Пятнадцать минут во флоте — это не «ещё», капитан. Это крайний рубеж.
— Мой аэрокар застрял над Гидропонным поясом, — сквозь зубы процедил я. — Там на трассе тяжёлая авария.