Добрался быстро — я уже гораздо лучше ориентировался на корабле. У двери его каюты задержался на секунду, мысленно собираясь с духом. После вчерашнего инцидента на обзорной палубе я чувствовал: разговор обещает быть непростым.
Я сделал запрос на вход. Дверь открылась почти мгновенно — будто только и ждала меня.
Райхерт сидел за тем же столом, где я в прошлый раз обедал. На этот раз никакой еды, только пустая столешница из матового металла. Он жестом указал на стул напротив, я подчинился.
Мы уселись друг против друга. В этот момент я даже подумал, что стол между нами напоминает баррикаду, за которой каждый готов открыть огонь, хоть вместо снарядов у нас были лишь убеждения, различавшиеся как небо и земля.
— Я обдумал наш разговор в медотсеке, — произнёс Райхерт, нарушив тишину. — И решил, что вы имеете право знать правду.
— Вы расскажете мне о псионике? — прямо спросил я.
— Я расскажу вам больше. Я расскажу, кто мы такие на самом деле.
Я нахмурился:
— Не понимаю, сэр.
Райхерт поднялся, подошёл к рабочему столу и, выдвинув ящик, достал оттуда свёрток. Материал упаковки был мне незнаком — нечто плотное, матовое, с лёгким шелковистым блеском. Он вернулся и положил предмет передо мной.
— Это бескислотная бумага, — пояснил он. — Лучшее, что придумало человечество для физической сохранности книг.
— Но зачем? — я посмотрел на свёрток в недоумении. — Бумажные носители давно признаны архаизмом. Всё оцифровано. Производить бумагу в эпоху дефицита ресурсов просто невыгодно.
Райхерт снова сел и скрестил руки на груди. Даже в этом простом жесте чувствовалась властная уверенность человека, привыкшего, что его слушают.
— Цифровые данные легко контролировать, капитан. Вносить правки, цензурировать или вовсе стирать неугодные пласты информации. С физическим носителем всё иначе: ты либо уничтожаешь оригинал целиком, либо он остаётся таким, каким был запечатлён. Крайне неудобно для Системы, не находите?
— Для системы, которая пытается контролировать массы, — безусловно, — согласился я, хотя не понимал, куда он клонит.
— А вы знаете, почему сейчас снимают бесконечные фильмы, но почти не пишут книг? — спросил вдруг Райхерт.
— Погоня за быстрым дофамином? — предположил я, вспоминая лекцию по психологии, на которую как-то случайно зашёл во время учёбы в университете.
— Совершенно верно. Но дело не только в биохимии. Книга — особенно хорошая — заставляет человека думать и задавать неудобные вопросы. А системе не нужны «умные винтики».
— Но как же учёные, инженеры, политики? — возразил я. — Их сложно назвать глупыми.
— Их ровно столько, сколько нужно, чтобы механизм работал, но недостаточно, чтобы создавать проблемы. Вы знаете, почему Земля так жёстко контролирует военный потенциал Марса? Потому что на Марсе людей всё ещё учат думать, а не просто зазубривать алгоритмы для выполнения рабочих задач.
— Вы опасаетесь, что там вспыхнет восстание? — я попытался уловить логику.
— Нет, — Райхерт покачал головой. — Там слишком много интеллектуалов. Они скорее погрязнут в бесконечных спорах о рисках и последствиях, чем решатся на действие. Они не революционеры. К тому же Земля обеспечивает им достаточно комфортные условия, чтобы они всерьёз рискнули их потерять.
— Тогда к чему вы клоните? — я кивнул на свёрток. — Какое отношение это имеет к нам?
— Разверните, — коротко приказал он.
Я осторожно снял упаковку. В руках оказался увесистый том в потрёпанном кожаном переплёте. Кожа была тёмной, местами потрескавшейся, но всё ещё крепкой. Я раскрыл книгу: страницы, пожелтевшие по краям, оказались испещрены незнакомыми символами. Текст явно писали от руки — витиеватые буквы, завитушки, красные инициалы в начале разделов. Такого я никогда не видел.
— Это Библия, — произнёс Райхерт, опережая мой вопрос.
Я вскинул на него глаза, полные изумления.
— Религия под запретом, сэр. Хранить такое… вас могут отдать под трибунал.
Райхерт коротко усмехнулся — звук был сухим, механическим, но я уловил в нём что-то похожее на иронию.
— Пусть сначала попробуют это прочитать.
— Вы знаете этот язык? — недоуменно спросил я.
— Да. Мне знакомы несколько мёртвых наречий.
— Но зачем? — я искренне не понимал. — Ими же никто не пользуется веками.
— Чтобы читать первоисточники, разумеется. Или вы так и не уловили смысл нашего разговора?
— Я просто не понимаю, где вы их берёте.
— У меня есть единомышленница, — он расслабился, насколько это было возможно в экзоскелете. — Коллекционер с Марса. Она может показать вам куда более увлекательные вещи, чем эта книга.