Я осмотрелся. Гостиная была вызывающе просторной. Панорамные окна выходили на рыжую бесконечность пустыни, которая в лучах заходящего солнца казалась запёкшейся кровью. Обстановку дополняли модульный белый диван и массивный голопроектор в центре. Моё внимание привлекли картины в герметичных нишах под стеклом. Рядом стоял тяжёлый платяной шкаф, где за прозрачными створками выстроились книги. Каждая была бережно обёрнута в бескислотную бумагу — так же, как старая Библия у Райхерта.
— Располагайся, — бросила Эстер. — Не стесняйся.
Я удивился такой резкой смене тона, но спорить не стал. Прошёл вглубь гостиной и присел на самый край дивана. После тесноты корабля мне было некомфортно: слишком много пространства для одного помещения.
Эстер, словно считав мою скованность, подошла к низкому удлинённому шкафу, оказавшемуся мини-баром. Она извлекла бутылку с лаконичной этикеткой — марсианский односолодовый виски, — плеснула в два бокала по доброй порции и один протянула мне.
— Расслабься. Нам нужно поговорить по-человечески.
Я принял бокал, ощущая кожей холод напитка, но делать глоток не спешил. Меньше всего сейчас хотелось терять контроль и хмелеть под её внимательным взглядом. Эстер же, напротив, сбросила обувь, забралась на диван с ногами и сделала большой, жадный глоток.
— Ну наконец-то, — выдохнула она, прикрыв глаза, — сносное пойло.
— Когда мы встретимся с твоим информатором? — решил я вернуться к делу, всё ещё чувствуя себя чужаком в этом интерьере.
— Завтра, в первой половине дня. Планировали сегодня, но пока мы спускались в шаттле, расклад изменился. На корабль возвращаться бессмысленно, так что переночуем здесь.
— Выделишь мне спальню?
— Нет, — она издала смешок. — Оставлю тебя на диване. Выбирай любую комнату, они всё равно одинаковые.
— Не слишком ли много места для одного человека? — я обвёл рукой гостиную, в которой легко мог бы поместиться целый десантный взвод.
Эстер сделала ещё один глоток — на этот раз медленный, задумчивый.
— У моей матери было специфическое чувство юмора. Таким извращённым способом она пыталась мотивировать меня завести семью.
— Не думал, что планировка элитного жилья способна на такое повлиять.
— Пустые стены должны были «давить», — она криво усмехнулась и небрежно кивнула в сторону картин в герметичных нишах. — Но, как видишь, я нашла этому решение.
Я осторожно, боясь спугнуть внезапную откровенность, спросил:
— Так твоя семья из местных? Кто-то из политиков или у вас свой бизнес?
— Мать — из династии Основателей Марса, — бросила она, глядя куда-то сквозь панорамное стекло.
— А отец?
Эстер не ответила. Она просто сделала ещё один глоток, и в этом жесте было больше окончательности, чем в любых словах. Я благоразумно не стал настаивать, лишь глубже откинулся на спинку дивана.
— И откуда такая страсть к коллекционированию? Не поверю, что ты спускаешь такие суммы только ради того, чтобы здесь стало капельку уютнее.
— Люблю искусство, — она перевела на меня взгляд. — Оно неоднозначно.
Понимая, что подобные разговоры на трезвую голову вести не стоит, я всё же решился и сделал глоток. Виски оказался пугающе крепким. Я едва удержал лицо, чтобы не поморщиться от обжигающей горечи. Всё-таки я предпочитал вино — этот напиток был слишком агрессивным для меня.
— Я в этом не эксперт, — сказал я, стараясь дистанцироваться от её интеллектуальных игр. — Привык к вещам попроще. К музыке, например.
На лице Эстер появился опасный прищур. Уголок её губ едва заметно дёрнулся, словно она только что нашла новую, любопытную цель. Она медленно вытянула руку, указывая на одно из полотен.
— И всё же. Что скажешь об этой?
Я проследил за её жестом. С холста на меня смотрел мужчина в строгом, как мне подсказала сеть, котелке и пальто. Он стоял перед низкой стеной на фоне свинцового моря, а его лицо почти полностью закрывало парящее зелёное яблоко.
— Не думаю, что смогу это оценить...
— А ты не оценивай, — перебила она. — Просто скажи, что чувствуешь. Здесь и сейчас.
Я присмотрелся. Помимо яблока, которое вызывало невольное раздражение своей неуместностью, я заметил странную деталь: левый локоть мужчины был неестественно вывернут назад.
— Не знаю, как описать... — я помедлил. — Это чувство неправильности. Тревога. Он кажется обычным, но в этой обычности есть что-то глубоко фальшивое.
Эстер одарила меня улыбкой — первой искренней улыбкой за всё время нашего знакомства.
— Неплохо для человека, который «не разбирается».
— Но я ведь так и не дал ей оценки.
— В том-то и суть, Эмерик. Искусство неоднозначно. И самую верную правду о нём говорит не опытный глаз, а ощущение внутри.