Я сделал ещё глоток, принимая правила её игры. Теперь я осматривал стены с подлинным интересом. Взгляд скользнул по паре полотен, но зацепился за круглое дерево, обтянутое холстом. С выпуклого щита на меня смотрела женщина, чьё лицо застыло в гримасе запредельного, животного ужаса. Рот был распахнут в беззвучном крике, глаза выкатились из орбит, а лоб прорезали глубокие борозды морщин. Вместо волос на голове извивался клубок чешуйчатых змей.
Я невольно дёрнулся — настолько мощная волна чужого страха захлестнула меня в этот миг.
— А, Караваджо... — Эстер проследила за моим взглядом. — Признаться, на меня он до сих пор производит сильное впечатление. Охота на его работы — это чистый азарт. В Системе на них сумасшедший спрос.
— Почему щит кажется вогнутым? — спросил я, пытаясь совладать с оптической иллюзией.
— Магия светотени. Художник был гением обмана, — она допила свой виски и поднялась, чтобы наполнить бокал. Мой ещё не опустел и наполовину. — Твоё лицо говорит о многом, Эмерик, но мне бы хотелось услышать это вслух. Что ты чувствуешь?
Я снова посмотрел на полотно. В памяти невольно всплыли кадры с Пана. Те лица напугали меня своей блаженной пустотой. Здесь же я ощущал нечто «между»: ту долю секунды, когда осознание встречается со смертью.
— Неизбежность, — глухо произнёс я. — Ощущение, когда всё уже произошло и ты никак не можешь на это повлиять.
Эстер стояла в полный рост, глядя на меня сверху вниз. В её глазах плясали оранжевые огоньки. Мне показалось, что ей весело, хотя я так и не понял, вызвано ли это моим невежеством или, напротив, точностью попаданий.
— Ты, должно быть, думаешь, что я издеваюсь над тобой? Или пытаюсь поучать? — спросила она.
Я позволил себе едва заметную улыбку:
— Есть небольшое ощущение твоего превосходства.
— Прости, — она чуть склонила голову. — Но мне проще понимать людей, когда они говорят о том, что у них внутри, чем гадать, что они пытаются мне сказать.
— Ты не производишь впечатление человека, у которого есть проблемы в общении.
Эстер коротко, почти по-доброму усмехнулась:
— Я просто мастерски притворяюсь. Как и большинство людей здесь.
Она снова опустилась на диван, но теперь села гораздо ближе. Я ощутил тонкий аромат её духов — тот самый, что зацепил меня при нашей первой встрече.
— Я привык судить людей по их поступкам, а не по болтовне, — произнёс я, вглядываясь в свой бокал.
— Я бы согласилась, — заметила она, — если бы не считала, что поступки часто идут вразрез с нашими истинными чувствами.
— Ну хорошо, — я наконец поднял на неё глаза. — Тогда что ты сама думаешь об этой картине?
Она тоже откинулась на спинку дивана, глядя мне прямо в глаза. Наши плечи соприкоснулись, и я кожей почувствовал исходящее от неё напряжение.
— Искусствоведы прошлого тысячелетия считали, что Караваджо использовал собственное лицо, — негромко произнесла она. — Такой вот автопортрет запредельного ужаса. Но меня всегда больше занимал сам миф.
Заворожённый странным, меняющимся цветом её глаз, я выдохнул:
— Расскажи.
— Это голова Медузы, некогда прекрасной жрицы Афины, богини мудрости. — Эстер взяла паузу, всматриваясь мне в глаза. — Однажды ею прельстился Посейдон. Но девушка была не рада и молила Афину о защите.
— И что было дальше? Она её спасла?
— Отнюдь. Пока один бог её насиловал, другая превратила в монстра за осквернение своего храма.
Я поморщился:
— И это богиня мудрости?
— Это божественная природа. Когда тебе плевать на справедливость. Когда важнее чистота собственных алтарей, чем судьбы людей.
— Тогда я рад, что религия подвергается гонениям, — буркнул я, делая глоток. — Во всей этой мифологической и религиозной «божественности» слишком много бессмысленной жестокости.
— Согласна. Но ты спрашивал не об этом, — она вернула взгляд на картину. — Глядя на неё, я чувствую всего три вещи: бесправие, боль и бесконечное одиночество.
В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Оранжевые огоньки в её глазах погасли, оставив лишь холодную серую глубину. На мгновение мне почудилось, что на её лицо легла тень самого Райхерта — у них определённо было много общего.
Я невольно сравнил этот миф с тем, что мы видели в лаборатории. Люди, которых превратили в монстров не по их воле. Жертвы, наказанные за то, в чём они не были виноваты. А потом пришли мы и добили выживших.
— Знаешь, — сказал я тихо, — это напоминает мне тех существ, что мы нашли на Пане. Они ведь тоже не были монстрами.
Эстер повернулась ко мне.