Не теряя ни секунды, я рванула рычаг. Дверь-крыло с шипением поползла вверх.
— Эмерик! — закричала я, перекрывая гул повреждённого двигателя. — Живо!
Он был совсем рядом, но я видела, что каждый сантиметр даётся ему через силу. Ломарк уже начал шевелиться среди обломков, пытаясь отбросить смятую стойку, придавившую ему плечо. Эмерик, пошатываясь и задыхаясь от боли в позвоночнике, сделал рывок к машине. Я, забыв о раздробленном запястье, перегнулась через пассажирское сиденье и вцепилась здоровой рукой в его пиджак, буквально затаскивая его внутрь.
Он рухнул в кресло, едва не раздавив меня своим весом. От него пахло гарью и потом, а лицо было серым, как бетонная пыль вокруг. Едва его ноги оказались в салоне, я ударила по кнопке закрытия.
— Заслон... — прохрипел Эмерик, не в силах даже поднять голову. Он отдал последнюю команду дому. — Снять... блокировку.
Дом послушался. Массивная плита перед нами с натужным скрежетом поползла в сторону, открывая зев ночного неба. Я перевела тягу на передние дюзы и выжала форсаж. Повреждённый хвост аэрокара скрежетал по полу, высекая фонтан искр, но мощности реактора хватило. Мы пулей вылетели из гаража, проваливаясь в чёрную бездну марсианской ночи.
На панели исступлённо замигал индикатор разгерметизации багажного отсека, но внутренняя бронекапсула выдержала — давление в кабине стабилизировалось. Мы были в воздухе. Разбитые, искалеченные, но живые.
Но стоило нам сделать первый глубокий вдох, как ночное небо позади расцвело хищными огнями. Ломарк не собирался отпускать нас так просто. С гостевой стоянки особняка, тяжело заваливаясь на крыло при резком взлёте, поднялись три военных аэрокара — массивные, угловатые машины.
На экране рядом со штурвалом я видела, как они выстраиваются в боевой порядок. Вспыхнули прожекторы, разрезая тьму ледяными полосами, ощупывая небо в поисках нашей обшивки. Они пытались сократить дистанцию, но аэрокар Вейла, даже с искореженным хвостом, шёл в два раза быстрее этих тяжёлых штурмовиков.
— Они нас не отпустят,— Эмерик с трудом разлепил окровавленные губы.— Рано или поздно реактор даст сбой из-за повреждений, и нам придётся сесть. Там нас и возьмут. Ломарку достаточно просто держать сигнал моего чипа.
— Значит, мы полетим туда, где они не смогут тебя отследить, — отрезала я, до боли сжимая руль управления.
Машину нещадно трясло. Нарушенная аэродинамика превращала каждый вираж в лотерею: хвост аэрокара вибрировал так яростно, что казалось, композит вот-вот разлетится в щепки. Эмерик с трудом приподнял голову; его взгляд затуманенно сфокусировался на приборной панели.
— Невозможно... — прошептал он. — Здесь нет таких мест. Под куполом повсюду датчики.
Я указала рукой на горизонт. Там, за прозрачной границей городского купола, небосвод Марса набухал чудовищным багрово-серым маревом. Пыльная буря — вечный, первобытный хаос этой планеты — надвигалась на город, обещая поглотить всё на своём пути.
Лицо Эмерика исказилось одновременно от безумия моей идеи и простоты моей логики. Марсианская пыль состояла из оксида железа; во время сильной бури частицы тёрлись друг о друга, создавая мощное статическое электричество. Воздух превращался в сплошной электромагнитный щит. Пока идёт буря — найти нас не смогут. Вопрос был лишь в том, как оказаться по ту сторону.
Решение пришло мгновенно — карта старой вентиляционной сети всё ещё хранилась где-то на периферии памяти. Я резко заложила вираж, уходя вниз, к самому основанию купола, где прозрачный щит вгрызался в марсианский грунт. Там, у колоссальных опор, располагались зоны регенерации — «лёгкие» города. Огромные бетонные доты, внутри которых мощные компрессоры круглосуточно всасывали атмосферу планеты, пропуская её через многоступенчатые фильтры.
Эмерик, видя, куда я правлю, выдохнул сквозь зубы:
— Ты самая больная на голову женщина из всех, что я встречал.
Я через силу усмехнулась, не сводя глаз с цели:
— Сочту за комплимент.
— Это был не он, — бросил Эмерик, и плотнее вжался в кресло.
Я свернула к сектору 4-Б. Когда-то мы с матерью часами разглядывали голографические чертежи купола, который она называла главным делом своей жизни. Именно мама настояла на строительстве этих колоссальных магистральных воздуховодов — резервных путей для прокачки атмосферы. И этот сектор был одним из таких — старым заборником, выведенным из эксплуатации после обвала двадцать лет назад.